Глаза ее вспыхнули, встретившись с его глазами, и взгляды их скрестились.

— Нет.

Это было примитивное, глубинное чувство; он не сделал никакой попытки скрыть свою натуру.

Грудь ее нервно вздымалась, она почувствовала, как их воли столкнулись, и поняла, без всяких сомнений, что его воля сильнее. Она никогда еще не противоречила ему, но знала, что это бывает — другая сторона того неистовства, которого она так жаждала. Нельзя иметь одно без другого.

Но если она должна принимать его таким, какой он есть, ему придется с ней считаться.

Подняв подбородок, она покрутила запястьем — и он отпустил ее медленно, чтобы подчеркнуть этим, что делает это только по своему желанию.

— Извините, мне нужно переодеться. — И, кивнув, она повернулась к дому: — Увидимся за ленчем.

Через час после ленча Люк остановился у подножия главной лестницы и яростно выругался про себя. Где она, черт побери? Он обошел весь дом, проверил каждую гостиную, удивив несколько парочек; потом он провел полчаса, возбужденно прочесывая все подходящие места в саду. Безрезультатно.

Глубоко вздохнув, чтобы подавить раздражение, заглушая его, чтобы обрести способность думать, он возвратился в дом. Она была на ленче, пришла поздно, после того как сменила помятое платье для прогулок на свежее и прохладное из муслина яблочного цвета. Увидев это, он пожалел, что не пошел за ней — не последовал за ней с террасы и не сорвал прогулочное платье с ее влажного тела, — вместо того чтобы угощаться холодным мясом и клубникой, он мог бы угощаться плодами, которые гораздо больше ему по вкусу…

Подавив разгулявшееся воображение, он усилием воли вернулся назад, к реальности, к ленчу под деревьями. Он смотрел на Амелию издалека и, учитывая свое нынешнее настроение — а также и ее, — не решался подойти ближе. Одному только Богу известно, что она может вынудить его сказать. Или, что еще хуже, сделать. А когда общество начало расходиться, его поймала леди Макинтош. Она во что бы то ни стало пожелала представить его своей племяннице — вульгарной, самоуверенной молодой леди, прекрасно сознающей свои чары. Чары, которые она явно вознамерилась пустить в ход, чтобы его пленить.

Его так и подмывало сообщить ей, что у нее нет никаких шансов, его никогда не привлекали женщины, лишенные утонченности.

Эта мысль заставила его оглядеться — и он обнаружил, что Амелия исчезла. Он откланялся, соблюдая любезный вид, и отправился на охоту.

И вот он здесь, час спустя, и ничто не изменилось. Она ведь знает, что он хочет с ней поговорить, и обещала ему не исчезать. Он подумал, не нарочно ли она это делает, чтобы посмеяться над ним, — и неохотно отогнал эту мысль. Она ведь не дура.

Значит… если она терпеливо ждет его где-нибудь… Он закрыл глаза и тихо застонал. Конечно же, нет! Туда он — да еще в открытую — и не подумает сунуться. Но, учитывая направление, в каком ее голова работает с таким постоянством…

Побывать в ее спальне прошлой ночью, по его мнению, было слишком опасно. Его мучило не только неприятное удивление, как это ей с такой легкостью удалось соблазнить его и как легко его стремление к ней возобладало над его волей, но и то, что она спланировала и совершила это и глазом не моргнув, против его явно выраженного нежелания, и еще он был захвачен неожиданными и тревожными чувствами, которые она пробудила в нем.

Сама мысль о том, чтобы уютно поговорить в ее комнате, не прикасаясь к ней и чтобы она не прикасалась к нему, была смехотворна. И вот целая ночь размышлений завела его в тупик.

А сегодня утром все изменилось за пять минут — за те пять минут после завтрака, которые потребовались ему, чтобы понять, а потом убедиться, что ее нет в доме.

И даже то, как он узнал позже, — что она отправилась в качестве сопровождающей дамы для его сестры, — не исправило его настроения.