Ему пришлось подавить удивленный смех, и от этого звука ей стало немного легче.

Некоторое время спустя, в момент особенно шумного крещендо, он прошептал:

— Вы получили мою записку?

Она искоса взглянула на него — он смотрел перед собой, на пианиста.

— Да.

— Хорошо. В таком случае… — Он выпрямился на стуле. — Я ухожу — с меня хватит. — Его пальцы сомкнулись на ее запястье, его глаза встретились с ее глазами, он поднял ее руку и на мгновение сжал пальцы. — Встретимся позже.

И с этим обещанием — его истинная природа читалась в его глазах — он отпустил ее, встал и беспрепятственно покинул комнату.

Она проследила за ним, жалея, что сама не может последовать за Люком. Потом с покорным вздохом уселась поудобнее, чтобы прослушать программу до конца.

Хорошо, что она так сделала. Когда леди наконец заявили, что они удаляются, она отметила, что леди Хилборо, леди Макинтош и прочие им подобные дали понять, что заметили это — она все еще среди них, а Люка нет. Вот и прекрасно. Эти леди больше всех остальных заслуживают звания сплетниц и, без сомнения, вернувшись в Лондон, перечислят все подозрительные случаи, густо приукрасив их, всему светскому обществу.

Хотя все об этом знают и ждут скандальных событий на приеме в загородном доме, это не означает, что тот, кто позволит себе что-то, может надеяться избегнуть цензуры света, коль скоро у него недостанет ума, чтобы остаться незамеченным. Пока что они с Люком не дали никаких поводов для сплетен.

Поднимаясь по лестнице вместе со своей матерью и матерью Люка, Амелия поняла, что он твердо решил и дальше вести дело таким образом. И согласилась с ним. И потому за час до полуночи, когда в доме все стихло, она собрала остатки терпения. И стала ждать.

Ее разбудило постукивание в окно. Она задремала в кресле перед камином. Она посмотрела на часы, щурясь при слабом свете единственной свечи, — было десять минут после полуночи.

Тихий стук повторился; она оглянулась на дверь, но звук определенно доносился от занавешенных окон.

Поднявшись, она успокоила себя тем, что еще раньше заперла окна. Потом на цыпочках подошла к одному из них и выглянула в щель между занавесками.

Знакомая темная голова мелькала за оконным стеклом.

Пробормотав «Боже мой!», она быстро раздвинула занавески и открыла высокую створку. Люк подтянулся, сел на подоконник и перекинул ноги в комнату. Знаком велев ей молчать — она была так удивлена, что и без того молча взирала на него, — он направился к двери. Она, онемев, смотрела, как он очень-очень осторожно повернул ключ в замке. И вот он посмотрел на нее — она поняла, что он запер дверь, хотя замок даже не щелкнул.

Она подошла к подоконнику и выглянула наружу. Толстый плющ покрывал стену. Никакой тайны не было в том, как Люк добрался до ее окна. Зачем — это уже другое дело.

— Запри окно и задерни занавески.

Из полумрака за ее спиной донесся его голос, тихий и мрачный. Нервная дрожь пробежала по ее спине, и она торопливо подчинилась. Потом повернулась — и оказалась в его объятиях. Чуть отодвинувшись, Амелия взглянула на него.

— Зачем?..

— Ш-ш… — Он наклонил голову и прошептал: — Леди Макинтош сторожит внизу лестницы.

Она отпрянула:

— Не может быть!

Взгляд, который он бросил на нее, был достаточно красноречив.

— Ты ведь не думаешь, что я, рискуя сорваться, взобрался по этому дурацкому плющу только из романтических побуждений?

В голосе его прозвучало отвращение, и она засмеялась.

Он привлек ее к себе, заглушил ее смех поцелуем — поцелуем, практичность которого сразу же обернулась соблазном, легкая ласка — долгим, медленным, откровенным вторжением.