Конечно, окружающая природа была здесь просто восхитительной. Единственное, что приносило Лукасу хоть какое-то утешение. В глубине души он сознавал, что мог бы вести себя по-другому. Мог бы с кем-нибудь подружиться. Но Лукас не был к этому готов. Он не собирался понижать собственные стандарты и говорить о вещах, которые его и отдаленно не интересовали. Он не хотел даже пытаться, даже делать вид, что пытается. Он не собирался лезть из кожи вон, добиваясь успеха в дурацких играх. Он не был готов рассказывать неприличные анекдоты, петь похабные песенки и восхищаться школьными героями – в основном совершенными придурками, играющими в регби. И естественно, Лукас не был готов лизать задницу учителям и воспитателям. В школе существовала традиция: во время ужина по очереди садиться за их стол и вести вежливые разговоры. Как бы не так! Если воспитатель думал, что можно поколотить Лукаса, а через четыре часа Лукас будет как ни в чем не бывало сидеть рядом с ним и говорить любезности… он очень ошибался.

Когда Лукаса били в первый раз, он испытал настоящий шок. Он даже не представлял, что подобное возможно. Его унизили, до него посмели дотронуться. Какой-то негодяй посмел его ударить. Удар жег даже через брюки. Лукас сжимал зубы, изо всех сил стараясь не закричать и не заплакать. Ему дали еще пять ударов и велели убираться. Лукас шел с гордо поднятой головой, глядя на мальчишек, ожидавших своей очереди быть униженными. Главные рубцы остались на его душе. По сравнению с ними боль и рубцы на теле были легкими царапинами.

Лукаса били постоянно. Вместо того чтобы приспособиться к здешнему распорядку, он стал еще более неорганизованным, чем дома. Он постоянно опаздывал на уроки, на игры, в столовую, на собрание и так далее. За ним тянулся целый хвост прегрешений, и их число только множилось. Лукас вечно опаздывал, неизменно дерзил учителям. Был лишь один человек, вызывавший у него восхищение, ;– учитель истории. Но, увы, тот преподавал в старших классах.

Лукас плохо спал. События прошедшего дня мешали ему заснуть. Естественно, он просыпался вялым и совершал очередной проступок. Лукас боялся, что в школе узнают о его особенности – хождении во сне. Дома, на Монпелье-стрит, он нередко просыпался в другой комнате. Здесь, помимо насмешек, он боялся заблудиться в холодных темных недрах громадного здания. Поначалу Лукас привязывал себя за ногу к спинке кровати, используя в качестве веревки галстук. Но кто-то из ребят увидел и, естественно, рассказал остальным. Насмехались над ним жестоко, называя «маленьким деточкой». Лукасу пришлось отказаться от своего ухищрения. Теперь он просто лежал, ворочаясь с боку на бок и боясь заснуть.

Как назло, его соседями по спальне оказались шумные мальчишки, сыновья землевладельцев. Они без конца хвастались размерами охотничьих угодий своих отцов и мечтали, как на очередном балу будут трахать девчонок. В школе учились и другие ребята: вполне цивилизованные, интересовавшиеся тем же, чем и Лукас. Среди них были его сверстники. Увы, он слишком быстро приобрел репутацию «задаваки» и «нелюдимого», и потому никто не пытался с ним подружиться.

Но сильнее всего Лукас мечтал о времени, принадлежащем только ему. Времени, когда можно думать, читать. Даже плакать. Да, плакать по матери, по их лондонскому дому, казавшемуся отсюда таким теплым и манящим. Плакать по школе, которую он любил, по потерянным друзьям.