— Август Августович! — выдавил молодой человек, весь пунцовый, прижимая к себе рисунок, словно драгоценную вазу или бокал. — Это… Вы… Я не могу вам выразить… я говорить не умею!

— Строить умеете! — спокойно и радостно воскликнул Монферран.

— Ах, нет, нет! Ну, что я еще такое? Я никогда не буду даже и вполовину, как вы… Я ведь не успел тоже вам сказать… Нет, не то… Я забыл, неблагодарный, вам принести мои поздравления! Ваша колонна… О ней теперь говорит весь Петербург. А будет говорить весь мир!

— Вы думаете?

Глаза Огюста вдруг погасли. Он словно ушел на несколько мгновений в себя, в свои воспоминания. И вспомнил не свой недавний триумф — открытие монумента победы, а те пять лет, что он его создавал.

Колонна… Боже, чего она стоила! Архитектор вспомнил, как два года пятьсот человек рабочих выламывали в Пютерлаксе колоссальный стержень памятника, как сражались они изо дня в день со стеною гранита, как он не давался их усилиям, как наконец уступил… Потом ему вспомнилось, как при погрузке на баржу из-за крошечной ошибки в расчете произошла авария, как надломились дубовые бревна и темно-красный стержень монолита заскользил с берега и, будто в кошмаре, баржа накренилась, а монолит застыл, повис между баржей и причалом, грозя рухнуть, погрузиться в воду, погубить адский труд…

Монферран не мог ясно припомнить своих действий в те часы. Он растерялся, почти потерял голову. Катастрофа готова была поглотить его работу, уничтожить его славу, его торжество. Он, быть может, и не совершал никакой ошибки; быть может, это была случайность… Но что скажет начальство? Его недруги? Наконец, царь?!.. В смятении архитектор на первом же судне ринулся в Петербург. Он надеялся договориться с заводчиком Бердом о найме его парового судна, с помощью которого (безумная надежда!), быть может, удастся силой парового буксира осторожно подтолкнуть баржу к берегу…

Берда он не застал, потерял время понапрасну. И вскоре его догнало известие, что благодаря сообразительности обер-камергера графа Литта, руководителя работ, вовремя призвавшего из ближайшей крепости на помощь рабочим взвод солдат, удалось все-таки погрузить монолит целехоньким! Узнав это, Огюст едва удержался, чтобы тут же не заплакать от облегчения.

Уже потом ему сообщили, что из-за всего пережитого Литта получил нервное расстройство и всерьез захворал. Архитектор сам поехал его навестить и стал извиняться за свое бегство. Но Юлий Помпеевич не считал его виноватым, и они расстались в наилучших отношениях.

Дальше была транспортировка столба на специально построенном для этого судне, выгрузка и доставка на площадь, затем триумфальная установка шестисотпятидесятитонной колонны, на которую пришел смотреть чуть не весь город… Один, без Августина Бетанкура, рассчитал теперь Монферран свои подъемные механизмы. И все прошло без единой осечки!

— Вам она тоже нравится, Андрей Иванович, — спросил Огюст Штакеншнейдера, — колонна эта?

— Разве она может кому-нибудь не понравиться? — изумился такому вопросу молодой архитектор. — Она совершенна… Ее формы, цвет, пропорции, сама эта фантастическая монолитность — доказательство невозможного! Ведь два года назад прямо на площади люди пари заключали, что не поднимется она… Разве человек может поднять такого колосса?

— С божьей помощью, со знаниями и с опытом человек может очень многое, мой друг, — задумчиво и чуть насмешливо произнес Монферран, — многое, но не все, разумеется… И самое страшное — думать, что все можешь, тогда не сможешь ничего.