— Кабы такой характер недавнему вашему покровителю — господину Монферрану, — заметил однажды министр двора князь Волконский, — сему господину бы цены не было, господин Штакеншнейдер!

— Ему и так цены нет, — решился тогда возразить Андрей Иванович.

При всей своей робости он не выносил, когда задевали дорогих ему людей, а Монферран был ему не просто дорог, он был его учитель; и Андрей Иванович прекрасно сознавал, что без Монферрана никогда не стал бы «знаменитым Штакеншнейдером». Ведь это Монферран устроил ему первые заказы, помог завести связи и, более того, внушил уверенность в себе, заставил уйти из Комиссии построения собора и работать самостоятельно.

Но то было раньше, было недавно.

Теперешний успех ошеломил молодого архитектора. Его стремительный взлет от чертежника Комитета по делам строений и гидравлических работ, которым он был еще пять лет назад, до придворного архитектора и академика пьянил его, вызывал радостное волнение, упоительные надежды… Впервые Андрей Иванович осознал себя не учеником великого Монферрана, а самостоятельным, зрелым мастером.

Женившись в двадцать пять лет, Штакеншнейдер боялся, что не сумеет обеспечить семью, не найдет в себе сил столько работать, чтобы вырастить детей и дать им достойное воспитание и образование…

Теперь, в тридцать два года, он был богат. Прежнюю свою квартиру он сменил на большой и удобный особняк на Миллионной улице. А еще раньше, в прошлом году, уступив просьбам жены, он купил дачу в Петергофе.

«Ничего, ничего, — подумал Андрей Иванович, входя в свой просторный кабинет и с наслаждением погружаясь в кресло перед рабочим столом. — Буду много работать, буду много зарабатывать, и все у меня будет. Главное — удержаться на этой высоте, не потерять заказы, расположение императора. Главное — подняться еще выше…»

Дверь кабинета бесшумно отворилась, в нее заглянул лакей, только что разбуженный хозяином, приехавшим поздно, и оттого медлительный и сонно-недовольный.

— К вам пришли, — сообщил он уныло. — Изволите принять?

«Это еще к чему? — сердито подумал Андрей Иванович. — Не успел в дом войти, и вот уже… Ох, слава!»

— Проси!

Лакей исчез, и через несколько мгновений дверь раскрылась шире, и на пороге кабинета, к изумлению хозяина, появился Монферран!

— Добрый вечер, сударь мой! — проговорил он, небрежно кидая цилиндр и трость на каминную доску. — Поздно я? Не прогоните?

— Август Августович… что вы! Боже мой, да я рад ужасно… Милости прошу! Петр! Свечи сюда! И вина, вина неси, поживее!

— Не надо бы! — Огюст махнул рукой и без приглашения сел, вернее, упал на стул. — Какое еще вино: я чуть не сутки на ногах, голова и так почти не работает…

— Что-нибудь случилось? — спросил Штакеншнейдер, привставая в кресле, но не решаясь встать и уступить его учителю: Монферран всегда подшучивал над его щепетильностью.

— Вчера ведь опять вода поднялась выше всякого безобразия, — морщась, сказал Огюст. — Меня с собрания из Академии вытащили. И слава богу, а то там, как водится, уже с дел на болтовню переходить начали… Оказалось, на строительстве в подвальных галереях вода появилась. И много! Я чуть с ума не сошел: откуда ей взяться? Все было рассчитано, никогда такого не случалось прежде, а уж строим, сами знаете, сколько… Всю ночь, как крыса, по подвалу бегал, искал, откуда течет? А утром сообразил наружу выйти. И так ругался, что едва мрамор со стен не посыпался… Какой-то болван догадался как раз со стороны Мойки колодец сажени в три вырыть, да под самой стеной! Объяснили: дескать мусор вывезти не смогли, боялись оставлять, решили зарыть тут же, да вот-де не успели.