— Мсье, это слишком! — пробормотал он.

— Знали бы вы, что вы для меня сделали! — Монферран смеялся, хотя в глазах у него стояли слезы. — Ах, Деламье, Деламье!

Перед уходом доктор еще раз зашел в комнату больного.

— Ну, что и как ви себя чувствует? — спросил он, с трудом подбирая русские слова.

— Спасибо, мсье, теперь уже гораздо лучше, только ужасная слабость, я почти не чувствую своих рук и ног, — на очень правильном французском ответил Алексей и еле заметно подмигнул стоящему позади доктора Огюсту. — Если бы вы знали, мсье, как я вам благодарен!

— Ах ты, черт! — вырвалось у Деламье. — Не хуже иного графа… Ну, ну, любезный, я рад от всего сердца. Да, впрочем, завтра наведаюсь.

Спускаясь по лестнице, Деламье оступился и едва не упал, и Монферран, поспешно подхватив его под руку, спросил:

— Давно хочу узнать у вас, доктор: что же такое с вашей ногой? Отчего вы так хромаете? Я знаю, вы воевали. Значит, были ранены?

Деламье усмехнулся:

— Мне, мсье Монферран, повезло. Я провоевал в общей сложности шесть лет, но ранен не был ни разу. А нога моя обморожена. У меня отняты четыре пальца. И слава богу, что только пальцами отделался. Я своими руками отнимал людям обмороженные руки и ноги, и многих не сумел спасти.

Монферран вздрогнул и с новым интересом всмотрелся в суровое, аскетичное лицо Деламье.

— Вот оно что! — воскликнул он. — Вы… вы были… Так это?..

— Это произошло на Смоленской дороге, мсье, — ответил спокойно доктор. — Счастье ваше, что вам, как я понимаю, раньше расколотили голову, и вас минуло сие удовольствие.

На другое утро прибежал перепуганный Джованни. На строительстве узнали о происшедшем, и бедняга пришел в ужас. Он искренно любил Алексея, но больше всего его тревожила Анна. Он вообразил уже, что и она заразилась.

Само собою, дочь его успокоила на этот счет, а заодно уверила, что поправится и ее Алеша.

— И только ничего не говори матушке! — потребовала она.

Карлони с облегчением перекрестился и, подавляя трепет, решился даже заглянуть в комнату Алексея, чтобы убедиться в его чудесном спасении.

Огюст, только что напоивший больного лекарством, улыбнулся своему помощнику, но тут же, нахмурившись, спросил:

— Почему это вы с утра пораньше ушли с работы, сударь?

Карлони махнул рукой:

— Да уж не до работы тут, Август Августович. Зять-то мне не чужой…

— Беда с вами, Карлони, — усмехаясь, проворчал Монферран. — То у вас жена болеет, то зять… А работа стоит.

— Что делать? — Джованни развел руками. — Не надо было нанимать на службу итальянца: у итальянцев всегда много родственников. Но между прочим, вчера господина главного архитектора тоже не было на строительстве.

— В самом деле? — Огюст поднял брови. — Хм! Вы правы. И все же отправляйтесь назад. А впрочем, погодите. Вместе пойдем. Я только переоденусь.

— Куда ты пойдешь? — возмутилась Элиза, заглядывая из коридора в комнату через плечо Джованни. — Не надо тебе ходить: ты две ночи не спал. У тебя от лица ничего не осталось!

— От моего лица всегда что-нибудь останется, — возразил Огюст. — Чертежники наши шутят, что по моему лицу можно проверять точность циркуля — уж очень хорошо окружность выходит!

Больше месяца, до самого лета, Алексей пролежал в постели. На первое время Деламье совершенно запретил ему есть, зная, что желудок и кишечник, не окрепшие после смертельного испытания, могут не выдержать даже самой ничтожной нагрузки.