— Отвернитесь! — повелительно сказала Ирина Николаевна, и ее обнаженная рука, взметнувшись над водой, указала в сторону. — И не извольте поворачиваться, пока я вам не разрешу!

Архитектор подчинился, испытывая при этом величайшую досаду и втайне прикидывая, какими словами сия особа с ее острым язычком опишет приключение князю Кочубею. А что у нее хватит дерзости ему все рассказать, Огюст почему-то не сомневался…

— Можете подниматься! — услышал он сверху.

Ирина Николаевна стояла над самой кромкой берега, облаченная в белые панталоны и серый сюртук, которые сидели на ней так ловко, будто она носила их каждый день. У нее были узкие девичьи бедра, и она в мужском костюме походила на мальчика-подростка. Этот костюм очень ей шел. Мокрые волосы она успела подобрать, сколоть и спрятать под белой полотняной фуражкой.

Монферран вытряхнул воду из башмака, вновь надел его и стал карабкаться вверх, но проклятый песок продолжал осыпаться, а пальцы архитектора дрожали, и на самом верху он вновь оступился и едва не покатился вниз.

— Руку давайте!

Он невольно вцепился в ее протянутую руку. Ее ладонь была чуть-чуть меньше его собственной, а сама рука так тверда, что, опираясь на нее, архитектор мгновенно взобрался наверх, и они снова оказались лицом к лицу, ибо были одного роста.

— Спасибо! — выдохнул Огюст, не зная, куда ему деваться.

Ирина Николаевна несколько мгновений смотрела на него, странно морщась, делая над собою героические усилия, потом вдруг расхохоталась, закрыв лицо руками, мучительно стараясь подавить свой смех, но вновь и вновь заливаясь им с новой силой.

— Над чем вы смеетесь, мадам? — спросил он по-французски, потому что по-русски сейчас мог сказать какую-нибудь чушь…

— Я… Ах-ха-ха-ха! — она, задыхаясь, с трудом подавила новый приступ смеха, но тут же засмеялась опять. — Я… Вы… У вас было такое лицо! О, простите! Ха-ха-ха! О, если бы вы себя видели!

Огюст против воли тоже рассмеялся, но не так весело, а потом, глядя ей в глаза, простодушно проговорил:

— Я знаю, мадам, что мое лицо легко может стать смешным. Я не красавец, но это, по-моему, не так уж страшно…

Она мгновенно перестала смеяться.

— Кто сказал вам, что вы некрасивы? — ее голос звучал возмущенно.

— Зеркало, мадам, — кротко ответил он.

— Так разбейте его, оно лжет! — бросила госпожа Суворова и решительно повернулась. — Полно смеяться. Идемте. Я, право, не ждала вас так рано, не знаю, готов ли и обед… И вам надо переобуться.

Полчаса спустя они сидели на террасе небольшого и действительно сильно обветшавшего дома, за столом, накрытым не слишком роскошно, но с обычным гостеприимством русских помещиков средней руки. Были тут и жареные рябчики с брусникой, и тушеная телятина с укропом, были прекрасные маринованные грибы, пирожки с яблоками и ароматнейшее земляничное варенье. А чай в небольшом самоваре оказался так вкусен, что его пришлось два раза заваривать. Вино тоже было и тоже очень недурное.

Прислуживала за столом просто и не по-деревенски, а по-городскому одетая девушка в крахмальном белом фартуке. Хозяйка называла ее Сонюшкой и на «вы».

Сама Ирина Николаевна, придя в дом, сразу переоделась и к столу вышла в очень изящном малиновом платье с отделкой из тонких кружев. Ее прическу украшали живые цветы красного шиповника, и это делало ее похожей на испанку — не хватало черной мантильи и веера.

Справившись со своим смущением, Огюст первый начал разговор за столом и вскоре понял, что госпожа Суворова прекрасная собеседница. Она умела слушать и могла легко говорить, а ее ум, быстрый, цепкий, совершенно мужской, позволял ей свободно говорить даже о чем-то не очень знакомом.