— Господи, неужели вы на ходу их придумываете? — растерянно спросила она, когда архитектор подал ей лист, заполненный самыми различными узорами орнаментов.

— Это мое ремесло, — просто ответил он. — Вот давайте-ка еще лист, и станем рисовать ваш дом. Так. Вы хотели удлинить крылья, возвысить центральную часть, переделать крыльцо? Ну так, мне кажется…

И через пять минут новый дом вырос на листе, со всеми деталями, отделкой, лестницей. А затем появились, как по волшебству, интерьеры всех семи комнат, террасы, вестибюля.

— Это невероятно… — потерянно, с детским изумлением произнесла Ирина Николаевна. — Я видела в Италии, как работал один архитектор. Он рисовал новую лестницу для старого особняка. Час потел, а лестница вышла совсем для другого дома… Но это… Хотя я же знала, что вы гений, а что стоит гению увидеть то, что нужно? А хотя нет, что это я? Это стоит дорого, только другим кажется, что это легко!

Она наклонилась над листом и рассматривала его, закусив нижнюю губу, пристально, будто хотела уловить секрет этого совершенного мастерства. Ее рука, лежавшая на столе, чуть-чуть подрагивала.

Неожиданно для себя Огюст взял эту руку и поцеловал ее. Ирина Николаевна, не смутившись, подняла глаза. Шиповник в ее волосах благоухал приторно и пьяняще.

— Благодарю вас! — сказал Монферран, улыбаясь.

Она тоже улыбнулась, и если бы он мог прочитать ее мысли, то прочел бы в этот миг: «Какой он красивый!»

Затем Ирина Николаевна взглянула в окно, увидела, что уже темнеет, и встревожилась.

— Я задержала вас! Когда же вы вернетесь? Давайте-ка я позову лакея, чтоб проводил вас до дороги… Только условимся, когда вы мне принесете готовый проект…

Домой Огюст вернулся в одиннадцатом часу вечера.

— Ну и как тигрица? — спросила его за ужином Элиза.

Он усмехнулся, ковыряя ложечкой бисквит на блюдце (после обеда в Суворово ему совершенно не хотелось есть).

— Знаешь, Лиз, эта женщина, по-моему, очень умна. Но при этом в ней полно какой-то сентиментальной восторженности. Наверняка обожает Вальтера Скотта, читает чувствительную поэзию и до сих пор рисует для себя романтические образы, которых нет и не может быть в жизни. Всему или почти всему может дать оценку, но иногда так категорично, что после уже не решишься высказать свое мнение. Этакая смесь огня и фиалок.

Элиза ничего не сказала, только посмотрела на мужа взглядом очень долгим и пристальным, и в пляшущих бликах пламени ее лицо показалось ему вдруг и обиженным, и насмешливым сразу.

— Ты что так смотришь, а?

— Ничего, — она встала из-за стола и отошла к окну, за которым в непроглядной ночной темени начал тихо-тихо накрапывать дождик. — Ничего, я только подумала: что ты скажешь ей обо мне, если вдруг она тебя спросит, Анри?

— Почему вдруг она станет меня о тебе спрашивать? — он хотел возмутиться, но в его голосе прозвучало не возмущение, а раздражение. — Ты — моя жена, и с какой стати чужому человеку…

Он не договорил и, махнув рукою, уткнулся в газету.

XV

Они с госпожой Суворовой условились встретиться через неделю, когда будут готовы рисунки и чертежи проекта усадебного дома, но волею самой Ирины Николаевны увиделись гораздо раньше, спустя три дня после поездки Монферрана в ее имение.

В этот день Огюст с девяти утра был на строительстве и почти не спускался с лесов на землю: заканчивалась сборка металлических конструкций купола, внизу уже приступили к золочению его медного покрытия. Главный архитектор весь день сновал по лесам и по бесчисленным лестницам внутри купола, проверяя прочность соединений, ударяя металлическим молотком по толстым литым балкам в тех местах, где на них приходилась самая большая нагрузка, чтобы убедиться: при сборке их не повредили, и сами они выдержали, в них нет трещин, они не откажутся служить…

Смотреть по сторонам Монферрану было некогда, и он лишь изредка замечал далеко внизу ртутный блеск Невы, прямую полосу Адмиралтейского проспекта, Исаакиевскую площадь, наполовину застроенную бараками и сараями, наполовину обнесенную высокой изгородью.