Но как бы ни возмущались они, Монферран, разумеется, возмутился куда сильнее. Нервы его не выдержали, и он в тот же день, как узнал эту новость, поехал к Брюллову.

Кучер его остановил карету возле подъезда, украшенного старинными фонарями, ровно в час дня. Архитектора мучила мысль, что у него еще уйма дел сегодня, а после разговора, который ему предстоит, работать ему будет нелегко…

— Подожди меня! — крикнул он кучеру, выскакивая из кареты.

По лестнице он взлетел в несколько секунд и, на миг остановившись перед дверью, перевел дыхание. Потом дернул колокольчик.

Дверь не отворялась целую вечность. Наконец замок заскрипел, одна из створок двери подалась вперед, и в узкой щели показалось лицо пожилого лакея.

— Что угодно? — настороженно спросил он.

— Я к господину Брюллову, — ответил Монферран.

— Но его нет, — промямлил слуга.

— Ложь! — спокойно проговорил Огюст и, решительно перешагнув порог, заставил лакея отступить.

 Брюллов сидел у себя в кабинете, возле окна, в кресле, с книгой на коленях. Но он не читал книгу, а, кажется, дремал. Его ноги были прикрыты теплым пледом, хотя в двух шагах от него горел огонь в камине.

Дверь кабинета распахнулась с шумом, и художник очнулся от своей дремоты. Резко повернув голову, он с изумлением уставился на вошедшего:

— Вы?!

Невероятным усилием Монферран взял себя в руки.

— Сударь, — проговорил он тихо и глухо, — за что вы на меня клевещете?

Художник повернулся в кресле, и на лице его появилось выражение негодования и раздражения.

— Что вы хотите сказать этим, господин Монферран? — спросил он.

Огюст почувствовал, что краснеет.

— Я хочу сказать, — произнес он с акцентом лишь чуть сильнее обычного, — что вы распространили по всему Петербургу, будто я вымогал у вас деньги за выполнение заказа… Для чего вы это сделали? И для чего заявили, будто уплатили мне эти деньги? Ведь вы говорили и даже писали и то и другое?

Карл Павлович отложил книгу, отбросил край пледа и сделал движение, собираясь встать, но передумал и лишь выпрямился в кресле. Его лицо, и без того очень бледное, сделалось еще бледнее.

— Послушайте, сударь! — голос его сломался, задрожал. — Мне не совсем ясно, для чего вы явились ко мне и как посмели сюда ворваться! И к чему ваши вопросы… Говорил ли я то и другое? Да, говорил.

Огюст так стиснул в руках свою трость, что едва ее не переломил.

— Скажите, — спросил он глухо, — когда я говорил с вами о пятнадцати процентах? Когда это было?

Художник пожал плечами:

— Такого разговора у нас с вами, сударь, не было. Но мне перед тем еще, как я заключил договор с Комиссией построения, говаривали мои знакомые, что у вас так заведено. И ведь ни для кого не тайна, что почти все архитекторы берут комиссионные за выдачу заказов художникам. А вы, договариваясь со мною, три раза повторили, что главное — это выполнение всех ваших условий и требований. Все было ясно как день.

— Неправда! — закричал Огюст, срываясь окончательно. — Я говорил вам об условиях выполнения работы, о необходимости следовать моему эскизу и заданию Синода, а не о каком-либо вознаграждении! Как вы могли понять мои слова превратно?! Что же до ваших осведомленных знакомых, то я, черт побери, даже знать не хочу, кто именно говорит обо мне мерзости… Спросите других художников, брал ли я с них что-нибудь?! Спросите с глазу на глаз — уж кто-нибудь да проболтается, если такое было!

Брюллов наконец встал с кресла.