— Послушайте, Монферран, — кривясь, произнес он. — К чему мне кого-то спрашивать, если я сам все знаю! С меня же вы взяли больше, чем собирались, ибо я имел несчастье повздорить с вами!

— Что такое вы сказали?! — вскрикнул ошеломленный Огюст. — Ради бога, я взял у вас деньги? Да?!

— Милостивый государь, — хрипло проговорил художник, — знайте же меру. Или мы оба сошли с ума, или вы — мерзавец.

— Думайте, сударь, что говорите! — крикнул Огюст. — Еще одно подобное слово, и я вас заставлю отвечать за все ваши слова сразу! Я хочу знать: что дало повод вашей клевете? Мои требования? Но я требую лишь того, чтобы ваша живопись вполне соответствовала собору.

Бледное лицо Брюллова наконец тоже загорелось. Он шагнул вперед, взмахнув руками, будто боялся упасть, и воскликнул резким, высоким голосом:

— А что, черт возьми, должно соответствовать вашему собору, сударь?! Как я понимаю, этот невиданный шедевр нуждается в невиданном оформлении! Так выписывали бы художников из-за границы! Они лучше бы поняли, как украсить ваше творение, столь же нерусское, сколь и замысловатое!..

При этих словах кровь ударила Огюсту в голову. Он и прежде слышал, что Карл Павлович отзывается о его соборе весьма невосторженно, однако старался пропускать эти слова мимо ушей. Теперь же речь художника окончательно вывела его из себя.

— Я вашего мнения о соборе не спрашиваю, сударь! — с расстановкой сказал он. — Коли вы у меня работаете, а не я у вас, то исполнение вашей работы зависит от моей оценки, а не наоборот. Если вы своих итальянских красавиц полагаете русскими, то и на здоровье! Собор я строю для Санкт-Петербурга, а в Санкт-Петербурге, на берегу Невы, на этой площади, другое здание неуместно. Впрочем, вас это не касается. Коли вам эта работа не по душе, я вас не держу. Увольняйтесь ко всем чертям!

Услышав последние слова, Брюллов отшатнулся. Такого оборота дел он явно не ожидал и растерялся.

— Нет, позвольте, сударь! — вырвалось у него. — Вы что же говорите? Как это увольняться? Я уже начал работу. Вы шутите? Там полгода моего труда!

— А моего труда там двадцать восемь лет! — крикнул архитектор. — И я не желаю, чтобы вы мне его испортили! Ссорьте меня с Академией, жалуйтесь в Комиссию построения, продолжайте поток вашей клеветы, но я буду требовать, чтобы вас от работы уволили!

— Да вы сумасшедший! — уже не с возмущением, а почти с ужасом воскликнул Брюллов. — Как вы можете? Моя первая и, быть может, последняя большая монументальная работа… небо, которое можно писать… Я мечтал об этом долгие годы! Что же вы мне нож в спину втыкаете, злодей?!

Этот последний возглас художника неожиданно отрезвил Монферрана. Он увидел совсем близко расширенные темные глаза Брюллова. В них стояли детская беспомощная обида и страх. И как всегда, увидев чужую слабость, Огюст испытал стыд. Он опустил глаза, перевел дыхание и глухо спросил:

— Господин Брюллов, в последний раз: вы перепишете картон?

Художник отступил и вновь упал в свое кресло. На его лице проступил пот.

— Я перепишу, — тихо сказал он. — Перепишу, извольте… Но только все же сделаю кое-что по-своему. Я вам покажу в наброске. Может быть, вы согласитесь со мной…

Это была уже победа, и на миг Огюст едва не позабыл об оскорблении, которое нанес ему Брюллов. Главное, плафон был спасен.

— Я не возражаю против фантазии, — проговорил главный архитектор. — Я никому ее не связывал. И я не против ваших пристрастий… Только не портите ими смысла работы.