— Хорошо, миленький, мы никуда не поедем.

Она осторожно присела на край постели, и ему сразу полегчало.

— Врач не сказал, что мне нельзя ехать?

Будто бы он не поехал, если б захотел. Чего он боится? Даже второго такого приступа и то не боится! Он дотронулся до буфа на рукаве маминого пеньюара, но вспомнил, что Рутледж Овербек приглашен к обеду, и опустил руку. У мамы наверняка с ним связь. Слишком часто она бывала в его студии в Силвер–Спрингз и слишком долго там засиживалась. Он не хотел этого допустить, но как не допустить, когда все происходит прямо на глазах? У нее это первая связь, отца нет на свете, так кто ей мешает? Но почему ее угораздило остановить выбор на этом тупице? В затененной комнате глаза у нее казались темнее. Она не похорошела после смерти отца. До Бруно дошло, что такой она и пребудет, такой и останется, ей больше не бывать молодой, какой он любил ее.

— Не гляди так печально, мамик.

— Миленький, обещай, что будешь меньше пить. Доктор сказал, что это начало конца. Нынешнее утро — предупреждение, разве неясно? Организм предупреждает.

Она облизала губы, и внезапная нежность напомаженной и подведенной нижней губы бросилась Бруно в глаза. Это было уж слишком. Он зажмурился. Если пообещает, значит, соврет.

— Какого дьявола, у меня ведь не белая горячка, правда? У меня ее ни разу не было.

— У тебя еще хуже. Я поговорила с врачом. Спиртное, сказал он, разрушает твои нервные клетки, оно может тебя убить. Неужели тебе это безразлично?

— Нет, ма.

— Так обещаешь?

Она увидела, как он снова смежил ресницы, услышала его вздох. Трагедия произошла не сегодня, подумала она, а много лет тому назад, когда он в первый раз самостоятельно выпил. И даже не тогда, потому что первая выпивка стала для него не первым, а последним спасением. Нет, к выпивке его должно было подвести все остальное — она и Сэм, друзья–приятели, надежды, увлечения, вот так. И сколько бы она ни ломала голову, ей никогда не установить, когда и с чего это началось, потому что Чарли никогда и ни в чем не отказывали, потому что и Сэм, и она, как могли, поощряли любой его интерес, стоило тому возникнуть. Если бы докопаться до той минуты в прошлом, с какой это могло начаться… Она встала, почувствовав, что ей самой надо выпить.

Бруно для пробы открыл глаза. Сон налегал на него восхитительной тяжестью. Он увидел себя посреди комнаты, словно наблюдал за собой на экране. На нем был его коричневый костюм оттенка ржавчины, а сам он — на островке в Меткафе. У него на глазах он, только помоложе и похудей, метнулся к Мириам и повалил ее на землю, те краткие мгновения, что разделяют «до» и «после». Он понимал, что все его движения тогда были особые, а мысли — особо блестящие и что эти мгновения больше в его жизни не повторятся. Как Гай рассказывал про себя недавно на боте, как он строил «Пальмиру». Бруно был рад, что оба они пережили эти особые мгновения примерно в одно и то же время. Порой он думал, что мог был умереть без сожалений, что может он совершить такого, что сравнилось бы с тем вечером в Меткафе? И существует ли другое деяние, которое не стало бы для него отступлением от достигнутого? Порой, как сейчас, ему казалось, что в часах его энергии слабеет завод и нечто, возможно любопытство, постепенно в нем умирает. Но он не переживал, ибо все равно чувствовал себя очень умным и в самом деле довольным. Лишь вчера ему хотелось совершить кругосветное путешествие. А зачем? Чтобы рассказать, что он его совершил? Кому рассказать? В прошлом месяце он послал письмо Уильяму Бибу, предлагая себя в добровольцы для спуска в новой сверхсовершенной батисфере, которую решили испытывать сначала без экипажа. Зачем? Все это глупость по сравнению с тем вечером в Меткафе.