|
Он попытался нарисовать для Анны портрет Мириам, попытался дать ей оценку, и последнее заставило его оценить ее для себя. Как личность, решил он, она немногого стоила — и с точки зрения Анны, и с любой другой. Но она была человеческим существом. Немногого стоил и Сэмюел Бруно — жестокий и жадный делатель денег, которого ненавидел родной сын и не любила жена. Да и кто его в самом деле любил? Кто по–настоящему пережил его смерть или смерть Мириам? Если кто и переживал, так разве что родня Мириам. Или нет? Гаю вспомнился ее брат, как он давал показания на следствии, его маленькие глазки, в которых вместо печали горела одна злобная животная ненависть. А мать Мириам с ее мстительностью и неизменной мерзкой натурой, не сломленная и не смягченная горем, — той было плевать, на кого навесят убийство, лишь бы на кого–нибудь да навесили. Даже если он и надумает — будет ли прок встречаться с ними лишь для того, чтобы подсунуть им мишень для ненависти? Разве станет им после этого легче? Или ему? Нет, не станет. Если кто и любил Мириам, так это Оуэн Маркмен.
Гай отнял от глаз ладони. Имя всплыло у него в памяти само собой. До того, как написать эту исповедь, он и думать забыл об Оуэне. Так, одна из теней на заднем плане. Гай был о нем еще худшего мнения, чем о Мириам. Но Оуэн, должно быть, любил ее. Собирался же он на ней жениться. Она носила его ребенка. Возможно, Оуэн связывал с Мириам все свои надежды на счастье. Возможно, он горевал после ее смерти точно так же, как горевал Гай, когда Мириам умерла для него в Чикаго. Гай попытался припомнить все об Оуэне Маркмене, каким видел того на следствии. Он вспомнил его пристыженный вид и как он спокойно и откровенно отвечал на вопросы, пока не бросил Гаю обвинения в ревности. Трудно сказать, о чем он думал на самом деле в те минуты.
— Оуэн, — произнес Гай.
Он медленно встал. Пока он приводил в порядок воспоминания о длинном смуглом лице и высокой сутулой фигуре, которые именовались Оуэном Маркменом, в голове у него сам собой вызревал план. Он отправится встретиться с Маркменом, поговорит с ним и все ему расскажет. Если он перед кем и в долгу, так это перед Маркменом. Пусть Маркмен, если захочет, убивает его, вызывает полицию, делает что угодно. Но он ему все расскажет, без утайки, глядя в глаза. Жизненная необходимость такого разговора вдруг сделалась очевидной. Ну, конечно. Единственно возможный шаг, он же — следующий. А вот после того как он расквитается с этим своим личным долгом, он примет все, что определит ему суд. К тому времени он будет готов. Можно сесть в поезд уже сегодня, после того как его допросят на предварительном следствии о смерти Бруно. Наутро полиция вызовет их с Анной в участок. Если повезет, можно будет даже успеть на дневной самолет. Где это? В Хьюстоне. Если Оуэн все еще там работает. Нельзя позволить Анне провожать его до аэропорта. Пусть думает, будто он улетел в Канаду, как собирался. Пока что Анне знать не следовало. В первую очередь необходимо встретиться с Оуэном. Решение, казалось, преобразило его. А может быть, это было похоже на то, когда сбрасываешь старую выношенную оболочку. Сейчас он чувствовал себя голым, но страх ушел.
46
Гай сидел на откидном сиденье в самолете, следующем рейсом до Хьюстона. Издерганный и несчастный, он в известном смысле чувствовал себя здесь столь же неуместным и лишним, как само это урезанное сиденье, которое торчало в проходе, нарушая симметрию салона. Лишний, ненужный, он, однако, верил, что делает необходимое дело. Чтобы попасть на этот рейс, он одолел массу трудностей и пребывал теперь в состоянии упрямой решительности.
Джерард пришел в участок на предварительное следствие о смерти Бруно. Сказал, что прилетел прямиком из Айовы. Гибель Чарлза — это очень плохо, однако Чарлз никогда не отличался осторожностью. И очень плохо, что это случилось не где–нибудь, а на боте Гая. Гай сумел ответить на все вопросы совершенно спокойно. |