Пистолет Джонни по прежнему сжимал в руке. Он три раза выстрелил из под кузова машины, и третья пуля перебила бандиту ногу.

Он со стоном рухнул. Тут же последовали ещё два выстрела, размозжившие ему голову.

Теперь Джонни отчаянно напрягал все силы, чтобы встать.

Ни в одном окне не вспыхнул свет, хотя множество глаз сейчас внимательно смотрели на улицу. Полицейский участок находился всего в полумиле. Нужно было как можно скорее убраться отсюда, но далеко уйти он не смог бы. Раненая рука при каждом движении причиняла ужасную боль.

Джонни бросил пистолет и свободной рукой сунул раненую за пояс, чтобы та не болталась.

Потом попытался вздохнуть поглубже – и едва удержался от крик: вторая пуля застряла между ребер, острая боль словно ножом пронзила грудь.

Несмотря на начавшееся головокружение, он попытался добраться до «бьюика». Дверца осталась открытой, мотор продолжал работать.

Джонни упал на сидение, протиснулся за руль и здоровой рукой захлопнул дверцу. Потом ему удалось ухватиться за руль и, несмотря на текущую из раны кровь, тронуть машину с места.

До моста он добрался ещё до того, как полицейские успели оповестить контрольный пост дорожной службы. Скорчившись так, чтобы дежурный не заметил кровь, сунул деньги за проезд и поскорей уехал. Добравшись до Манхеттена, кое как отыскал телефонную будку и набрал домашний номер Райли.

После третьего звонка раздался сонный голос:

– Да?

– Говорит Джонни Морини. Позаботьтесь о безопасности моей жены Мери. Если её ещё захватили.

Он назвал адрес пансиона в Инглвуде.

– Джонни... Что случилось? Кажется, вам нехорошо?

– Позаботьтесь о ней. Это долго не продлится.

– Где вы?

– Повторяю, скоро все кончится... Оставайтесь на связи...

Джонни повесил трубку, сел в «бьюик» и, едва не теряя сознания, поехал в сторону нижнего Ист Сайда.

На мрачной грязной улице навстречу попадались одни пьяницы и бродяги. Джонни оставил «бьюик» и заковылял по тротуару. Здесь его жалкий вид и неверная походка не бросались в глаза. Редкие прохожие, ещё державшиеся на ногах, передвигались столь же неуверенно.

Он одолел крыльцо и, хватаясь за перила, стал подниматься на второй этаж. Кровь, которой он отмечал каждую ступеньку лестницы, полиции ничего бы не дала: в этих местах им трудно было рассчитывать на сотрудничество.

Добравшись до лестничной площадки, он привалился к двери доктора Миллера и постучал.

Миллер был настоящим врачом. В свое время его клиентура состояла из очень приличных людей... до того, как он был осужден за аборты. Это было в те годы, когда за такую практику сурово карали.

Дверь ему открыла девочка лет четырнадцати, весь наряд которой составляла мужская рубашка. При виде окровавленного человека она не слишком удивилась, лишь округлила губы и слегка присвистнула.

– Да, ничего себе... Вам здорово досталось, – заметила она и взяла его за здоровую руку, чтобы помочь войти. Потом босой ногой закрыла дверь.

В просторной комнате царила чистота, необычная для этого квартала. Пока девочка устраивала Джонни на диване, из соседней комнаты вышел доктор Миллер. Худощавый, но пышущий здоровьем, он был совершенно голым, если не считать полотенца, вокруг бедер.

Не сказав ни слова, он взял со стола бутылку скотча и протянул её гостю.

Джонни онемевшими пальцами поднес её к губам. Виски потекло на подбородок, но ему было все равно.

– Что с тобой стряслось, Джонни? – спросил врач, начав снимать с него одежду.

– Этого следовало ожидать, – сквозь стиснутые зубы простонал Джонни.

Миллер печально покачал головой.

– Да... я слышал...

В дверях появилась вторая девушка. Той было лет шестнадцать, и расхаживала она в чем мать родила.