Энн находила происходящее совершенно ужасным и считала, что это несмываемое пятно на репутации Уолдгрейвов, но Джордж только пожимал плечами. В прошлом ноябре его освободили из тюрьмы, проводив со всей торжественностью, а дома его встретили радостью и фейерверками. А затем он изъявил желание распродать драгоценную коллекцию, покинуть Строберри Хилл и отправиться за границу. Рядом с ним стояла Фрэнсис, которая стала еще прекраснее.

— Это ее рук дело! — разъяренно сказала Энн Элджернону. — Дрянная девчонка! Вот как она заботится о наследстве своего мужа! Впрочем, ее отец ведь продавал карандаши на улицах! Какое ей дело до английской аристократии?!

Элджи нахмурил брови, как мастифф.

— Тебе бы следовало быть поосторожнее, дорогая. Здесь слишком много посторонних ушей.

— Ничем не могу помочь, — всхлипнула Энн. — С тех пор, как в нашу семью вошла Фрэнсис Брэм, у нас сплошные неприятности. Сначала — смерть Джей-Джея, потом — заключение Джорджа, а теперь — еще и это!

Элджи хотел было рассудительно заметить, что Фрэнсис нельзя винить за первые два несчастья, но, взглянув в лицо Энн, передумал. Вместо этого он очень кротко произнес:

— В «Таймс» пишут, что коллекция ничего не стоит.

Элджи был прав. И мало того: пародии на каталог коллекции Уолпола, выдержавшие восемь изданий, включали в себя такие редкости, как бородавка с носа Оливера Кромвеля, зернышко яблока из Сада Эдема и кобылка от скрипки, на которой пиликал Нерон, любуясь на горящий Рим.

Энн, которой все это уже давно осточертело, накинулась на Элджернона:

— Этим газетчикам легко говорить! А нашему родственнику Горацию Уолполу пришлось потратить на это всю жизнь.

Когда Энн была хозяйкой Строберри Хилл, она испытывала настоящую гордость, показывая посетителям любопытное собрание рисунков, портретов, акварелей, драгоценных камней, мечей, урн, статуй, китайских ваз, книг, манускриптов, мушкетов, медалей, монет, гобеленов, колец и часов, — всю эту груду безделушек, накопленную одержимым коллекционером.

Но подделок в коллекции не водилось, и недооценивать уникальное собрание, как это делала «Таймс», было просто глупо и несправедливо. Ведь среди всякого хлама можно было найти портрет Екатерины Арагонской кисти Гольбейна, миниатюры Рафаэля, бюст Калигулы, сделанный при жизни императора, издание Гомера, принадлежавшее Александру Поупу, и множество редчайших драгоценных рукописей.

И вот теперь шла уже третья неделя распродажи и надвигалась четвертая; уже двадцать пять тысяч человек посетили аукцион. Лучшие рукописи, монеты и редкие издания книг заказал Британский музей, а подборка брошюр попала в Букингемский дворец.

— Леди и джентльмены, — произнес мистер Джордж Робине, аукционер из Ковент-Гардена. — Я предлагаю веер из страусовых перьев, ручка которого была наполнена крыльями бабочек. Говорят, что некогда этот веер принадлежал русской императрице и достался леди Лауре Уолдгрейв от неизвестного поклонника, предположительно, венецианского аристократа. Веер изначально не входил в коллекцию Уолпола и был добавлен к ней после смерти леди Лауры. Итак, пятьдесят фунтов?

— Да, — произнесла Энн, сидевшая в первом ряду и сжимавшая каталог затянутой в перчатку рукой.

— Пятьдесят фунтов предлагает вдовствующая графиня Уолдгрейв. Кто больше? Благодарю вас, сэр.

Начался торг. За спинами посетителей стояли Джордж и Фрэнсис; никто их не замечал. Снаружи их ожидала карета, готовая доставить молодую пару в Дувр: сегодня ночью им предстояло переплыть Ла-Манш, чтобы оказаться во Франции и начать новую жизнь. Они уже собрали двадцать тысяч фунтов на распродаже коллекции Уолпола, а мистер Робине утверждал, что сумма выручки может достичь тридцати пяти тысяч. Джорджу было все равно, что станется с домом его предков: он рассчитался с самыми крупными долгами, женился на вдове своего брата, и теперь уже больше ничто не удерживало его в Англии.