— Я обожаю тебя, — сказал он и потерял сознание.

— Я самая счастливая женщина на свете, — заявила Горация изумленным врагам. — О, это благодаря вам все так произошло, спасибо вам всем!

С этими словами она, запечатлев поцелуи на щеках свирепых солдат, принялась от радости кружиться по комнате.

— Сумасшедшие англичане, — сказал майор. — Совершенно сумасшедшие. Но тем не менее это трогает. Заприте их вместе наверху, Коссер. Война будет долгой для них.

— Чепуха, — решительно сказала Горри. — Нас освободят моментально. Вот увидите.

— Я не вынесу этого, — рыдая, сказала Энн и уронила телеграмму на пол.

Вошел Элджи, весь пропахший вереском и сыростью после прогулки с Полли и Энфусом, и тут же бросился подхватить Энн, почти в обмороке падавшую в кресло. Они находились в Большой Зале; снаружи по цветным стеклам витражей хлестал дождь, вода стекала вниз мутными ручейками, и тенистые уголки замка выглядели мрачными в этот пасмурный день.

— Что, очень плохие новости? — испуганно спросил мистер Хикс.

— Прочитай сам.

Он наклонился, поднял скомканный лист, расправил его и облегченно вздохнул.

— Слава Богу, — сказал он, изучив содержание.

— Слава Богу?

— Они всего лишь в плену, я боялся худшего.

— Но, Элджи, дорогой Элджи, как они могут быть вне опасности в руках у захватчиков?

— Ну, любовь моя, я сказал бы, что там они находятся в самом безопасном месте.

— Нет, — возразила Горация, — не «апфелляция», а «апелляция». Попробуйте еще разок.

— Апфелляция, — упрямо повторил ее ученик, австрийский солдат лет шестнадцати, угрюмого вида.

Горация вздохнула.

— Так мы далеко не продвинемся, — сказала она по-английски Джону Джозефу.

— Да, — рассеянно ответил он, погруженный в свой журнал, который он, казалось, не собирался выпускать из рук до конца войны или, по меньшей мере, до освобождения из плена. — Да, дорогая.

Джон Джозеф стал выглядеть очень привлекательно, в его темно-синих глазах светилась особая теплота: ведь он никогда в жизни не был так счастлив, как в эти дни. Для него жизнь в плену превратилась в настоящий рай земной. Конечно, его с Горацией (и, само собой, вместе с преданной Лули) перевели в унылый гарнизон в Карлсбург с несколькими сотнями других военнопленных и плохо кормили, но зато он находился рядом с любимой почти неотлучно.

Помолчав немного, Джон Джозеф добавил по-английски:

— Думаю, дело вовсе не в том, как ты учишь. Просто он тупой.

Он улыбнулся и качнул головой в сторону солдата, делая вид, что похвалил его, и Горация ответила вполне серьезно:

— Не стоит этого делать. Может быть, он понимает больше, чем мы думаем.

— Апфелляция, — произнес солдат, и тут Джон Джозеф с Горацией не выдержали и расхохотались, а через несколько секунд к их дружному смеху присоединился и ученик. — Карошая шютка, да?

— Превосходная шутка, — согласилась Горация. — Но, думаю, на сегодня хватит. Завтра мы сможем позаниматься еще.

И она улыбнулась при воспоминании о своей гувернантке в Строберри Хилл.

— Не надо быть с ним такой снисходительной, — сказал Джон Джозеф. — Мне кажется, половина твоих учеников в тебя влюблена.

И, скорее всего, он был прав. Дело заключалось в том, что жена капитана проводила время в плену, обучая английскому языку других военнопленных, своих товарищей по несчастью.