Мистер Колкьюхоун поклонился. Это был типичнейший английский дипломат: сорокалетний, слегка седеющий, с отличными манерами. Он произнес:

— Капитан Уэбб Уэстон прав, миледи. Карлсбург находится прямо на линии наступления австрийских войск. Ваша разлука с мужем не продлится долго. А теперь я покину вас на минуту, чтобы вы могли попрощаться.

Когда он вышел, Джон Джозеф и Горация не сказали друг другу ни слова: единственный поцелуй, в котором слились их губы, значил больше, чем они смогли бы вложить в любые слова. Потом Горри повернулась, взяла Лули под мышку и пошла к дверям, не оглядываясь. Идиллии пришел конец. Никогда больше они не будут так близки.

Восемь недель спустя Джон Джозеф уже стучался В двери комнаты, которую они с Горацией занимали в Вене в казармах для женатых. Он выглядел усталым и очень худым, но на лице его сияла улыбка. Прежде чем они должны были отправиться в полк (Джон Джозеф — по приказу, а Горация — по доброй воле), у них оставалась впереди всего одна ночь. Венгры уже были почти разбиты, и, чтобы довести войну до победного конца, нужно было как следует собраться и нанести решающий удар. Через несколько часов Джон Джозеф и Горация уже направлялись к крепости Коморн; Лули на сей раз осталась в Вене, в хороших руках.

И вот перед ними раскинулась огромная цитадель, угрюмо нависшая над берегом Дуная. Джону Джозефу показалось, что он ее уже где-то видел. Неужели это то самое место, которое являлось ему в тех странных, кошмарных сновидениях?

— Что с тобой? — перебил его мысли голос Горации.

— Ничего, а что?

— Ты слегка дрожишь. Тебя что, угнетают размеры этой крепости?

— Честно говоря, да. Я не ожидал увидеть ничего подобного.

Они молча смотрели на постройки, составлявшие цитадель. Это было поистине грандиозное сооружение. На правом берегу стоял Зандберг — форт поменьше, защищенный десятью блокгаузами, расположенными таким образом, что при штурме их приходилось бы брать только последовательно. За Зандбергом находились дунайские укрепления и укрытие, рассчитанное на две тысячи человек. Прежде чем можно будет приблизиться к основной цитадели, стоявшей на левом берегу, эти две твердыни, построенные пфальцграфом и раскинувшиеся на 18 000 футов, должны были пасть под натиском императорских войск.

— Это невозможно, — сказала Горация и тут же прикусила язык в страхе, что ее услышит проезжавший мимо австрийский майор: офицерских жен старались не пускать в здешний гарнизон, поскольку намечалось решающее сражение.

— Молю Бога, чтобы нам не пришлось слишком долго осаждать эту крепость, — ответил Джон Джозеф. — Взгляни вон на тот островок: там целые тучи комаров! Если мы пробудем здесь слишком долго, то все начнут болеть, а женщин отправят обратно в Вену.

— А если будет сражение?

— Сейчас это не имеет смысла. Чтобы штурмовать такую твердыню, понадобится семьдесят пять тысяч человек.

— Тогда я останусь здесь столько, сколько ты мне позволишь.

Джон Джозеф взял ее руку и прижал к губам. Он так любил ее, что слезы навернулись у него на глаза.

— Горация, — произнес он, — если Коморн меня доконает, я хочу, чтобы ты не забывала о Джекдо. Он — наш друг и прекрасный человек, и он сможет помочь тебе лучше, чем кто бы то ни было.

Горация молчала, думая о словах мужа, но эти слова лишь вертелись у нее в голове как пустые звуки, и смысл их до нее не доходил.

— Я не хочу об этом говорить, — произнесла она наконец. — С тобой ничего не случится.