— Это холера, — сказал врач. — Не давайте вашему мужу воды, иначе станет хуже.

— Но он просит пить!

— Тогда — всего один глоток. Не больше. Чтобы не случилось худшего, вам придется быть с ним жестокой.

— О, Боже, помоги мне!

— Может быть, Он сжалится над вами. Молитесь.

За этими отрывистыми словами врач пытался спрятать жалость и заботу усталого сердца.

— Благодарю вас. Если наступят какие-то перемены, я смогу послать за вами?

— Конечно. Держите его в тепле. Это все, что вы можете для него сделать.

Когда он ушел, Горация села на край постели, с нежностью взглянула на человека, в чей портрет она когда-то влюбилась, и стала вспоминать Джона Джозефа — такого, каким он был на фронте, и того, прежнего, в огромном замке Саттон.

Глядя в лицо мужа, покрасневшее и воспалившееся от лихорадки, беспомощно наблюдая за его мучениями, она поняла, что у этого несчастного человека нет ни единого шанса на спасение. Ведь он — наследник древнего, всесильного проклятия, которое так или иначе обрекало его на смерть.

На Горацию нахлынуло чувство чудовищного одиночества. Снаружи доносились выстрелы мортир, удары ядер о неприступные стены крепости, напоминавшие ей о том, что она находится на войне. Но сейчас для нее не существовало ничего, кроме ее самой и лежавшего рядом с ней умирающего человека. Ей не было дела до инфекции: она обняла Джона Джозефа, слегка приподняв его за плечи.

К ее удивлению, он приоткрыл глаза.

— Горри? — голос его звучал очень слабо.

— Да, любовь моя?

— Я умру?

Она была не в силах ответить.

— Я оставляю по себе хоть какую-нибудь добрую память? — настойчиво спросил он.

Горация понимала, что он имеет в виду. Ему так хотелось, чтобы не только она, но и другие люди вспоминали о нем с любовью.

— Чудесную память, любовь моя. Тебя все очень любят, а я — больше всех.

Ее голос прервался рыданием, и, прижавшись головой к его груди, Горация горько заплакала.

— Нет, нет, — шептал Джон Джозеф. — Ты не должна… — конец фразы она не расслышала.

— Не надо разговаривать, любимый. Береги силы. По его телу прошла судорога агонии.

— Отпусти меня, — произнес он.

Горация изумленно взглянула на него. Он просил ее умерить свою любовь к нему, удерживавшую его, просил ее дать ему уйти.

— Ты этого хочешь? — прошептала она.

— Да. Я — как парусник, попавший в штиль. О, пошли мне ветер, который отнесет меня к берегам печальных ундин…

Он, конечно, бредил, но как прекрасны были его слова! Горри очень осторожно опустила его на постель и смотрела, как он уходит от нее. А потом ее сердце словно разбилось на тысячу осколков, и она рыдала до тех пор, пока сон не сморил се: она задремала у постели своего умирающего возлюбленного.

Он умер на рассвете, но потом вернулся на несколько мгновений, чтобы поговорить с ней еще раз. Она еще раз услышала его голос:

— Уезжай из замка, Горри. Уезжай из этого проклятого дома.

Это, конечно, был сон. Ведь он был мертв с той минуты, как взошло солнце.

Вечером белая королева молча стояла над могилой черного рыцаря. Его похоронили без всяких церемоний, без гроба; ничего, кроме австрийского флага и пятидесяти товарищей. Над братской могилой католический священник пробормотал несколько слов и побрызгал святой водой. Горация нащупала в кармане своего черного плаща горсть рябиновых ягод — вес, что ей удалось найти в пустынных окрестностях Коморна, — и побелевшими пальцами бросила их в могилу.