Поэтому он ощутил за собой некоторую вину и произнес:

— Мне стыдно, что прошлой ночью меня не было дома. Прости меня, пожалуйста.

Хелен лишь улыбнулась и ответила:

— По твоему виду я могу догадаться, что ты отмечал какое-то радостное событие. Джекдо, тебя взяли в армию? Встреча прошла успешно?

— Да. — Он поднял мать на руки прямо из кресла. Да, да, да, моя драгоценная мамочка. Теперь я — солдат Джон Уордлоу.

Виолетта пронзительно завизжала и подпрыгнула на месте, взмахнув густыми черными кудряшками.

— Какие превосходные новости! Твой отец будет очень горд тобою. Я немедленно напишу ему.

Джекдо осторожно опустил мать на пол.

— Да, — произнес он. — И я напишу, вот только переоденусь.

Он прекрасно сознавал, что генерал прочтет эти письма со смешанными чувствами. Джекдо представлял, как на его лице, украшенном пышными бакенбардами, появится серьезное выражение, как его свирепый взгляд постепенно смягчится, когда он дочитает до конца и поймет, что ошибался в своих предположениях и что его хромой сын поддержит славную семейную традицию и пойдет сражаться за кроля Уильяма IV. Но Джекдо знал наверняка и другое: генерал Уордлоу снова ощутит в глубине души мучительный укол ревности и сам же будет себя проклинать за это. Бедный отец!

Хелен торжественно посмотрела на Джекдо и произнесла:

— Теперь, мой сын, в твоей жизни начинается новый этап.

Джекдо лукаво посмотрел на нее, но подмигнуть не успел, потому что она продолжила:

— Теперь мы все должны будем относиться к тебе как к офицеру и взрослому мужчине.

Часовня изменилась с тех пор, как Мэлиор Мэри в припадке безудержного религиозного фанатизма приказала освятить Длинную Галерею и превратила ее в молельню.

Вдоль стены пролегли уродливые трещины, повсюду стоял запах сырости. Отвратительные пятна плесени покрывали полотна с изображениями святых мучеников и страстей Христовых.

Высокие окна с лепными подоконниками, бывшие некогда гордостью английских ремесленников, сделавших их по проекту архитектора де Тревизи, теперь почти скрылись за переплетающимися стеблями плюща и наростами мха. В часовне было сумрачно даже в полдень: окна скорее отбрасывали тени, чем пропускали свет.

Одну из этих теней сейчас с ужасом разглядывала Кловерелла, которой досталась незавидная доля: вычистить особняк к приезду новых жильцов. Ей показалось, что в тени стоит маленький бледный мальчик. Искалеченная нога его не доставала до земли, глаза, полные муки, с мольбой смотрели на Кловереллу, лицо было искажено такой жуткой гримасой боли и ужаса, что девушке показалось, что ей сейчас станет дурно от этого зрелища.

Отчаянно взвизгнув, Кловерелла одним прыжком преодолела расстояние, отделявшее ее от Большой Лестницы, пробежала по ступеням и остановилась только в Зале, дрожа и задыхаясь от страха.

— О, Боже! — произнес кто-то низким голосом с легким ирландским акцентом, — не может быть!

Заправив под шапочку упавшую на лицо прядь волос, Кловерелла вгляделась в ворота Центрального Входа. Там, повернувшись спиной к свету, стояла какая-то женщина.

— Это ведь Саттон, не так ли? — спросила незнакомка, словно была не в силах поверить, что гордый некогда замок мог превратиться в такую уродливую груду развалин.

— Да, мисс, — сказала Кловерелла.

— Миссис! Миссис Огэстес Тревельян.

Женщина шагнула вперед, и свет, отразившийся в стеклах окон, упал на ее лицо.