— Ради Бога, доктор, пощадите, — сказала, охваченная отвращением, Аннабель.

— Несчастная герцогиня была буквально искромсана, разрезана ножом, избита ручкой пистолета. Алар, преемник Видока в полиции, сказал нам: «Это скверно сделано. Настоящие разбойники работают чище, это дело рук светского человека».

— Какой ужас! — воскликнула молодая женщина.

В эту минуту с Гуинеттом сделался новый обморок. С досадой подошел к нему доктор. Он был сердит на больного за то, что он помешал ему эффектно закончить рассказ.

— А доктора Ирвинга все еще нет! — в отчаянии прошептала Аннабель.

— Я готов уступить ему место, — колко сказал доктор Кодоман. — Но разрешите мне все-таки сомневаться...

— Простите меня, доктор, простите, — сказала она, взяв его за руку. — Но видеть, как страдает этот несчастный, и не быть в состоянии помочь ему... ах! это ужасно...

Отец д’Экзиль, не отрываясь, читал свой требник.

Судороги у пастора успокоились; и доктор Кодоман получил возможность продолжать изложение своих токсикологических подвигов.

— Совершенно, как я имел уже честь докладывать вам сударыня: точно так же, как бывает в большинстве случае отравления мышьяком, вскрытие доказало, что в желудке герцога Пралена не было никакого струпа. Там было только легонькое воспаление. Но с печенью было дело другого рода. Там мы работали над отдельно взятыми 400 граммами этого органа. Во-первых, превращая его в пепел при помощи азотистого поташа; во-вторых, разлагая при посредстве хлора органическую материю. Мы не хотели прибегнуть к процессу обугливания через серную кислоту, столь прославляемому институтом, потому что он далеко не представляет тех преимуществ, какие представляют только что упомянутые методы. За достигнутые нами, таким образом, результаты мы удостоились похвалы от...

— Скажите, доктор, как это вы, занимая такое положение, какое вы должны были занимать, решились уехать из Парижа? — спросила Аннабель, желая переменить предмет беседы.

Чело Кодомана омрачилось.

— Я отказался присягнуть Империи, — сухо ответил он.

Губы отца д’Экзиля, читавшего молитвы, приостановились на минуту для улыбки. Он отлично знал обстоятельства, при которых доктор уехал из Франции. Он знал, что доктор манипуляциями своими причинил значительный ущерб рождаемости в округе, в котором он работал.

— A, — сказала Аннабель, — вот и доктор Ирвинг! Наконец-то!

Главный хирург, маленькое, робкое и деревенского облика существо, готов был провалиться, констатировав присутствие собрата, который, по всей вероятности, уже высказался у изголовья больного.

Аннабель, не давая ему времени прийти в себя, потащила его к кровати.

— Ваше мнение, господин главный хирург? Поскорее скажите, что вы находите. Умоляю вас!

— Мое мнение, гм! Сударыня, конечно... Подождите немножко... — сказал несчастный маленький человечек.

Он взял все еще инертную руку Гуинетта, но умоляющими глазами повернулся к Кодоману.

Доктор, холодный и достойный, казалось, не замечал этого жалкого обращения к нему.

— Ну что? — спросила Аннабель.

— Ну... 44, 45, 46... могу вам сказать... 48, 49... сударыня... 51, 52... что этот случай не относится ни к одной из моих специальностей.

— А вы специалист, дорогой коллега? — небрежно спросил Кодоман...

— Специалист, может быть, не то слово, которое здесь уместно, — смиренно ответил маленький человечек. — Правильнее было бы сказать, что у меня специфические больные. Военный врач, вы понимаете.