Вика решила больше об этом не думать, и у нее это прекрасно получилось. До обеда она читала, потом лениво собралась, прошлась по парку, заглянула в маленький магазинчик, купила шелковые чулки, носовой платок, отделанный тонкими кремовыми кружевами, и журнал по интерьеру. В обнимку с пантерой она снова валялась на диване до пяти часов, прочла журнал от корки до корки и сделала вывод, что он совсем неинтересный и абсолютно для нее бесполезный. Потом разогрела в микроволновке пиццу и съела большой кусок, запивая пивом. Пиво всегда было в холодильнике — Павлик очень любил расслабиться после напряженного трудового дня, и Вика сама незаметно для себя пристрастилась к этому напитку, хотя раньше испытывала к нему полнейшее равнодушие.

В половине шестого снова зазвонил телефон — мама традиционно интересовалась, все ли у Вики в порядке, и уговаривала зайти на пирожки. Только Вика повесила трубку, как телефон снова ожил, будто воспротивившись покою. На этот раз звонила Ленка. После сводки новостей на ее личном фронте — там, кстати, было без перемен — Вика включила телевизор, собираясь посмотреть очередную серию отечественного сериала, который ненавидела всей душой. Актеры играли безобразно, махали руками и кричали абсолютно не по делу, а там, где надо, никаких эмоций не обнаруживали. Но Вика все же смотрела этот сериал. Для того чтобы узнать, чем он закончится. И еще потому, что ей больше нечем было заняться.

Ничего нового в жизни героев не произошло. Вика с раздражением выключила телевизор, выкурила сигарету, снова налила себе пива и развернула газету с объявлениями о работе.

Это была патология — она с таким пристрастием каждую неделю просматривала эту газету, словно и правда собиралась подыскать себе работу. Требовались все те же энергичные и коммуникабельные люди, к числу которых Вика не могла отнести себя даже с большой натяжкой. Она считала себя скорее ленивой и необщительной. Она жила словно под панцирем — как улитка, лишь изредка и робко выглядывая на свет. Только в те моменты, когда вставало солнце.

Привычка встречать рассвет — наверное, единственное из того, что осталось от той Вики, которая была раньше. Хотя теперь она редко вставала с постели раньше десяти, а то и одиннадцати часов утра. Но иногда скрытая сила какого-то внутреннего толчка, словно разряд электрического тока, пущенного по телу, заставляла ее открывать глаза и подниматься с постели рано утром. Подниматься и, прислонившись лбом к прохладному оконному стеклу, зачарованно следить, как розовеет небо.

«Ну же, солнце-солнышко, — шептала она, совершенно серьезно обращаясь к небесному светилу, — иди сюда. Иди — ближе». В такие моменты она была полностью неподвижна, она почти не дышала, всецело сосредоточившись на ускользающем видении, думая только об одном — такого рассвета не было никогда и никогда не будет… Вика очень любила солнце, испытывая к нему странное, древнее, какое-то языческое чувство преклонения. В те минуты, когда ей было очень плохо, она, как и все люди на земле, молилась Богу — но в его образе невольно представляла себе сверкающий оранжевый шар.

В положенное время телефон снова зазвонил, и на этот раз Вике не пришлось долго раздумывать над тем, чей же голос она услышит.

— Викуля?

Через полчаса Павлик возвестил ей о своем прибытии требовательным звонком в дверь.