В фотоателье они приехали за двадцать минут до открытия. На улице стоял жуткий мороз, солнце светило так ярко, что приходилось щурить глаза и удивляться тому, что этот чертов огненный шар не посылает на планету ни капельки тепла.

— Странно, правда, — рассуждала Вика, зябко поеживаясь, — летом лежишь себе на пляже и даже представить не можешь, что в шубе может быть холодно. Настоящий абсурд. А сейчас — с трудом верится в то, что в одном купальнике может быть жарко. Мы живем в самой дурацкой климатической зоне на планете.

— Ну, не скажи, — робко засомневалась Лера, — ты бы хотела жить на экваторе, где круглый год пятьдесят градусов жары?

— Не знаю… — задумчиво протянула Вика, соглашаясь с подругой, — наверное, нет… Сколько времени?

— Без трех. — Лера на секунду приподняла рукав полушубка, оголив тонкое белое запястье, на котором поблескивал маленький серебряный браслет, и тут же дернула рукав вниз, обжегшись морозом.

— Невыносимо, — обреченно произнесла Вика.

Приемщица появилась минут через пятнадцать, когда окостеневшие от мороза Вика и Лера уже почти потеряли надежду. Деревянными пальцами Лера взяла в руки свою фотографию и тут же выпустила ее из рук. Блестящий глянцевый прямоугольник упал на стол и медленно сполз на пол.

— Кошмар, — произнесла она побелевшими губами.

Вика подняла фотографию, с которой на нее смотрела абсолютно незнакомая девушка, лишь отдаленно напоминающая подругу.

— Зачем так затемнили? — неуверенно спросила она, впрочем, понимая, что фотограф здесь совершенно ни при чем. Получившееся безобразие было целиком и полностью их собственной заслугой.

Девушка, изображенная на снимке, никак не выглядела на пятнадцать лет. Подведенные глаза казались искусственными, как будто кто-то просто нарисовал их на лице — два темных круга в черных ободках, слишком резко выделяющихся на фоне мраморной бледности лица. Искусственный румянец лежал прямоугольными полосами, не нарушая своих геометрических границ, а губы были просто старательно нарисованным ярко-красным цветком, каждый лепесток которого изгибался слишком нарочито и неестественно. И даже выражение лица было каким-то странным, отпугивающим.

— Хоть бы улыбнулась, — мрачно пробурчала Вика, понимая, что все ее старания пошли коту под хвост.

— Не вижу повода для улыбки, — прошептала Лера.

Вика посмотрела на нее и увидела, как в уголках глаз заблестели слезы. Лера моргнула, и слезы тонкими струйками медленно потекли по красным от мороза щекам.

— Ну что ты, — Вика притянула подругу к себе, прижала, — перестань реветь. Подумаешь… Другую фотографию сделаем. Это не конец света.

— Что, еще три дня ждать придется? Целая неделя… Он бы уже давно письмо получил, пока я тут фотографируюсь! А вдруг опять не получится? Что тогда?

Приемщица, средних лет женщина с седыми волосами, собранными в пучок на затылке, и густо накрашенными глазами, смотрела на них с улыбкой.

Вика положила снимки в сумочку и потянула Леру за рукав:

— Пошли отсюда. Что-нибудь придумаем. Ну все, вытри слезы.

Лера послушно провела ладонью по лицу, размазала соленые струйки и шумно вздохнула.

— Нет уж, — протестовала Вика по дороге домой, — я больше не буду переписывать это письмо.

— Но мы же… Ты же написала, что отправляешь ему свою фотографию. То есть мою фотографию. — Лера совсем запуталась.

— Зачеркнешь, — пробурчала Вика, — или оставишь так, как есть. Пускай голову ломает, куда она делась.