– Что вы смеётесь, я правда боюсь, – подлил масла в огонь Риото.– Вдруг они уже ползут?

– Придёт серенький… серый червячок и укусит за бочок.

– Га-га-га… Ха-ха-ха… Не могу, умираю. Укусили…

– Меня укусил гиппопотам. От страха я залез на баобаб. И вот я тут, а нога моя там. Меня укусил гиппопотам!

Песню про гиппопотама знали все, последний куплет исполнили хором, смех подхватило эхо, унесло в туннель. Он гулял по коридорам и возвращался, когда они обследовали уже другой туннель. И горстке землян становилось не по себе.

По чужому звездолёту бродили целый день, каждый раз возвращаясь к центральному люку, чтобы не заблудиться в лабиринте ходов. Десять туннелей никуда не привели, но оставалось ещё семь.

– Думаю, на сегодня хватит. Завтра пройдём остальные. А сейчас…

Андрей не закончил фразу.

Возле входа в каждый исследованный туннель Кислова бросала бумажный платочек, чтобы не перепутать и не пройти ещё раз. Теперь у каждого туннеля лежали бумажные белые квадратики. Семнадцать туннелей, семнадцать квадратиков, машинально сосчитал Андрей.

Ну и как теперь узнать, где мы уже были, а где ещё не были?

Астрофизик привалилась к полукруглой ребристой стенке и медленно сползла на пол. Бэрген присел перед ней на корточки, подул в лицо, пощёлкал пальцами. Надя открыла глаза, потёрла их кулаками. Зевнула. И замерла, принюхиваясь к чему-то.

– Шаман! – восхитился Риото.

– Что за резинка? – спросила Надя, как ни в чём не бывало.

– Называется «Цвет яблони». Мне Риото перевёл.– Толстые губы Бэргена выдули розовый пузырь жевательной резинки. Пузырь лопнул. По туннелю распространился аромат яблоневого сада.

Андрей против воли принюхался к запаху. Как пахнут яблони, когда цветут? Он забыл. А Надька дура. Сначала в обморок хлопнулась, теперь вот нашла о чём спросить. Головой не ударилась вроде, в обморок по стеночке сползла аккуратненько. А мозги вышибло. Хоть бы не навсегда, а то что мы без астрофизика делать будем…

– Это они нам дорожные знаки выставили. Проезд и проход запрещён, – развязался язык у Бэргена.

Надя его не слушала, в десятый раз считала платки.

– Они, оказывается, тоже пользуются одноразовыми салфетками «Клинекс». Однако, мы имеем дело с цивилизованными гуманоидами, – выдвинул гипотезу Берни.

– Ну и где они, гуманоиды?

– А ты подумай. Нас испугались и попрятались. Три-четыре-пять, я иду искать, а если кто не спрятался, я не виноват!

– Да замолчи ты, трепло! Нафигатор! – сорвалась астрофизик. – Как вы не понимаете?! В пачке десять платков. У меня было две, одна закончилась, вторая вот она, нераспечатанная… А мы здесь бродим несколько часов или больше.

Последняя фраза не имела отношения к двум предыдущим, зато имела отношение к происходящему. Все молчали, осмысливая сказанное.

Формулировка «несколько часов или больше» привела Леха в восторг. Она очень подходила Кисловой – астрофизику, работающему с межзвёздной и межгалактической материей, которая хрен знает что и хрен знает где. В сказки о физической природе звёзд штурман не особо верил, вот прилетим, там разберёмся. А без штурмана-навигатора до звёзд не долететь, будь ты хоть трижды профессором и четырежды лауреатом, подумал Лех.

Кислота пошла вразнос. Обратно полетим, в анабиозку её надо уложить. Отоспится и придёт в норму. Такое не всякий мужик выдержит, а она женщина. Хотя какая она женщина? Кислота она и есть, подумал помощник капитана.

Здорово она его уделала, подумал Мишенька.