Но, как известно, знатные люди охотно берут деньги в долг, но очень неохотно эти долги отдают. Не единожды Оберону приходилось выслушивать полные ледяного презрения или едва сдерживаемого благородного гнева отповеди о недопустимости «какому-то грязному торгашу» требовать деньги у знатного вельможи. Нередко в ход шли угрозы, а пару раз доходило и до рукоприкладства. И никакая нанятая охрана не могла поставить на место герцога Мессину или графа Аубакетро без риска быть обвиненным в нападении на особу благородных кровей.

Конечно, не все дворяне были таковы, но что было делать с недобросовестными должниками? Суды могли решить дело с бароном или виконтом – судьями обычно являлись более титулованные дворяне, но против равных или более знатных людей они никогда не выступали.

Сеньор Оберон решил, что его неблагородное происхождение является единственной причиной, мешающей вести дела с аристократами на равных. И тогда в его голове созрел план, реализованный в ходе испрошенной аудиенции у короля.

Его величество с большим удовольствием продал Флоресу наследственный дворянский патент, а с ним и право на приставку «де» перед фамилией. Ростовщик ликовал, полагая, что теперь-то заносчивые дворяне будут вынуждены смотреть на него как на равного. Да только все вышло совсем не так.

Аристократия была просто взбешена попыткой негоцианта стать им ровней, и на беднягу хлынул поток вызовов на дуэль. Как говорится, добро пожаловать в мир дворянства! Жизнь де Флоресов превратилась бы в форменный кошмар, если бы не несколько столичных бретеров, за немалые деньги остудивших пыл большинства мелких дворянчиков. Однако со знатными персонами и эти господа предпочитали не связываться, тем более что те сами были не прочь перекупить их шпаги для наказания наглого кредитора.

В общем, экстравагантный ход сеньора Оберона только усугубил проблему вместо того, чтобы ее решить. Может, все бы и успокоилось со временем, но тут ему удар в спину нанесли собственные братья, посчитавшие родство с новоиспеченной дворянской семьей слишком опасным и воспользовавшиеся его тяжелым положением, чтобы под шумок перехватить его долю в семейном деле. Мало того, родственнички едва вовсе не пустили его семью по миру, прибрав к рукам и сеть меняльных лавок. Понятное дело, что из-за этого доходы де Флореса резко пошли вниз.

В довершение всех бед дворянское общество обратило свое внимание на единственную дочь сеньора Оберона, и девушка стала получать предложения руки и сердца. Само собой разумеется, что все сватавшиеся являлись представителями давно разорившихся дворянских семей. Да и сами предложения были обставлены крайне грубо: де Флоресам прямо давали понять, что они удостаиваются великой чести и просто обязаны вывалить солидное приданое. Особенно настойчив был виконт де Монтихо, задолжавший потенциальному тестю полторы тысячи реалов. Получая вежливые отказы, эта публика страшно оскорблялась и, не стесняясь в выражениях, требовала сатисфакции.

Доведенные до отчаяния свалившимися на них бедами, отец с дочерью решили уехать в Эскарон, где у них тоже имелись меняльные лавки и доля в корабельной верфи – жалкие крохи от былого состояния, но зато в гораздо более спокойной обстановке. Соседняя страна тоже не была раем, но законности и порядка там было явно больше, чем в Нугулеме.

Из Сантьяго выехали со всеми предосторожностями и в сопровождении наемной охраны, но уже в районе Кантадера им снова стал докучать сеньор де Монтихо, неизвестно как сумевший выследить небольшую кавалькаду. Попутно выяснилось, что неугомонный виконт родом из этих мест и оттого прекрасно знаком и со всеми окрестными землевладельцами, и с представителями центральной власти.