Еще при чтении первого тома "Архипелага" меня неприятно удивили слова Солженицына, что мысль об унижениях, которым подвергся в Бутырской тюрьме перед расстрелом нарком юстиции Н. Крыленко, обрекавший ранее на эти унижения других людей, - что эта мысль как-то "успокаивала" Солженицына во время описания судебных процессов, на которых Крыленко выступал обвинителем. Думается, что такая позиция автора очень далека от простой человечности, не говоря уже о тех христианских принципах "всепонимающей мягкости" и "некатегоричности суждений", которые декларирует Солженицын в конце второго тома.

Позиция Солженицына кажется нам ошибочной не только потому, что, как хорошо известно, на смену уничтоженным советским и партийным руководителям пришли чаше всего еще худшие. Поэтому во времена Ежова и Берия можно было пожалеть и о таких чекистах, как Лацис или Петерс. Жестокость Лациса и Петерса - когда оправданная, а когда и неоправданная, никогда все же не была своекорыстной, садистской и угоднической, эти люди, вероятно, не смогли бы пойти так далеко по пути преступлений, как пошли Ежов, Берия, Заковский и им подобные.

Нужно просто сказать, что той страшной участи, которая выпала на долю арестованных в 1937-1938 гг. руководителей, не заслужил никто. И невозможно испытывать удовлетворение при мысли об их унижениях и мучениях, даже если знать, что многие из

202

этих людей заслуживали смерти. В одном из рассказов В. Шаламова говорится о судьбе заместителя начальника Ленинградского УНКВД Никонова, сподвижника Ежова и Заковского, которому во время "следствия" раздавили яички (об этом методе, как о самой страшной пытке, которую невозможно выдержать, писал в первом томе Солженицын). Читая рассказ Шаламова, я не испытывал никакого удовлетворения. Вероятно, этот Никонов вполне заслужил за свои преступления расстрел по суду. Но и он не заслужил столь страшных мучений и издевательств. Это глубокая нравственная ошибка - думать, что расправа Сталина с основными кадрами коммунистической партии и советского государства была, пусть и в крайне извращенной форме, торжеством какой-то исторической справедливости. Нет, гибель этих людей стала прологом к торжеству еще более страшных несправедливостей - не только по отношению к партии, но и ко всему народу нашей страны.

Солженицын странным образом готов признать, что и весь советский народ, все русские и нерусские народы заслужили свою нелегкую участь, выпавшую им в 20-40-е годы. Еще в первом томе он восклицает, имея в виду уже не партию, а самых простых людей нашей страны: "Мы истратились в одной безудержной вспышке семнадцатого года, а потом СПЕШИЛИ покориться. С УДОВОЛЬСТВИЕМ покорялись... Мы просто ЗАСЛУЖИЛИ все дальнейшее" (С. 27, разрядка Солженицына). Немало подобных же высказываний можно найти и во втором томе "Архипелага". Ошибочность и несправедливость такой позиции кажется слишком очевидной, чтобы тратить время на ее опровержение.

О коммунистах - узниках ГУЛАГа

Коммунисты составляли, по-видимому, большинство среди расстрелянных в 1937-1938 годах. Однако сотни тысяч арестованных рядовых коммунистов и партийно-комсомольских кадров среднего звена были вместе с другими заключенными отправлены в лагеря. Их судьбе Солженицын посвятил одну из глав второго тома, да и в других главах этого тома о коммунистах говорится немало. Очень кратко коснувшись тех коммунистов, для которых "коммунистические убеждения" были интимны, а не постоянно на языке, которые не выставляли своей "партийности" напоказ и не отделяли себя от других заключенных, Солженицын главное

203

свое внимание уделяет тем "ортодоксам" и "благонамеренным" (глава о коммунистах так и называется - "Благонамеренные"), которые и в лагере пытались оправдать Сталина и его террор, которые пели на этапах: "Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек", которые считали чуть ли не всех зэков осужденными справедливо и только себя случайно пострадавшими.