Солженицын явно грешит против истины, когда, описывая судьбу коммунистов в лагере, он заявляет, что они "никогда не возражали против засилья блатных на кухне и в придури" (С. 337) и что "ортодоксы все скоро хорошо устроятся" (С. 329). Автор "Архипелага" высказывает даже следующую гипотезу: "Да не было ли письменной или хотя бы устной директивы: коммунистов устраивать поприличнее?" (С. 339).

Нет, Александр Исаевич, такой директивы никогда не существовало, и Вы хорошо знали это, когда в повести "Один день Ивана Денисовича" рассказали о судьбе коммуниста Буйновского, ни за что брошенного в холодный карцер. По лагерной судьбе Бориса Дьякова и Галины Серебряковой нельзя делать выводы о положении и поведении основной части коммунистов, оказавшихся в сталинских лагерях. Во многих отношениях их положение было даже худшим, чем положение других категорий заключенных, и гибло их в лагерях никак не меньше, а, пожалуй, и больше, чем других заключенных. На этот счет нет, конечно, достоверных статистических данных. Однако из материалов партийных конференций, проходивших после XXII съезда КПСС, мы знаем, что в Москву в 1955-1957 гг. возвратилось лишь около 6% членов партии, арестованных здесь в 1936-1939 гг. Остальные 94% были реабилитированы посмертно. Да и в целом по СССР из

204

одного миллиона членов партии, арестованных во второй половине 30-х годов, вернулось после 15-18-летнего заключения едва ли более 60-80 тысяч человек. Пережитые страдания оставили в этих людях глубокий след, и среди них очень мало осталось людей, сколько-нибудь похожих на тех, о которых с таким сарказмом пишет сегодня А. И. Солженицын.

Социализм, революция или религия ?

В четвертой части своей книги ("Душа и колючая проволока") Солженицын говорит, в частности, о своем духовном перерождении в лагере, о возвращении к привитой ему еще в отрочестве вере в Бога, от которой он в юности отказался в пользу марксизма. Хотя и с оговорками, автор неожиданно высказывает даже благодарность лагерю, ибо именно пережитые в нем страдания помогли возвращению Солженицына в лоно христианства. "БЛАГОСЛОВЛЕНИЕ ТЕБЕ, ТЮРЬМА!" - пишет автор большими буквами, заканчивая главу "Восхождение" (С. 604).

В этой части книги Солженицын высказывает некоторые глубокие, хотя и очень горькие мысли. Но многое здесь звучит (во всяком случае для меня) фальшивой нотой. Все эти крайне пристрастные отзывы о марксизме, как "непогрешимом, нетерпеливом учении, которое требует только результата, только материи, но не ДУХА" (С. 598), все эти рассуждения о том, что только вера в Бога спасала и возвышала дух человека в лагере, а вера в грядущее торжество социальной справедливости, в лучшее общественное устройство не препятствовала духовному растлению и чуть ли не вела прямой дорогой в стукачи, - все это звучит бездоказательно и высокомерно. Достойная сожаления ожесточенность ведет автора к той именно "нетерпеливости и непогрешимости", в которой он обвиняет марксизм.

Отождествляя социализм и сталинизм, Солженицын, естественно, не может понять людей, для которых пережитая ими или их соотечественниками трагедия может стать стимулом лишь к усилению борьбы за социальную справедливость, за лучшее будущее для человечества на этой земле, за уничтожение всякого порабощения человека человеком, включая и псевдосоциалистические формы такого порабощения.