|
— Сеньор,— ответил Эдвард.— Как приятно снова с вами встретиться. — Хотелось бы мне сказать то же самое. Но прошло семь дней, а вы ни черта не сделали. — Я был занят. — Пройдет чуть больше недели, и город запылает, а вы ничего не сделали, чтобы предотвратить это! Духи в страхе, мистер Мун! Лондон в великой опасности. — Мне все так говорят. — Хонимен был только крючком. Вы проглотили наживку и даже не поняли этого. Вас использовали. — Я слушаю. — Под землей.— Тон Коркорана стал более убедительным.— Опасность под землей. — Опасность? Мадам Инносенти выгнулась. Мистер Мун и Сомнамбулист ощутили, как ужасно задрожали ее руки, словно по ним бежала незримая сила. — Гибель города близится, — возвестила она, стуча зубами.— Заговор против вас. Камни трескаются. Спящий пробуждается. Несмотря на собственный скепсис, Эдвард чувствовал себя околдованным. — Что вы имеете в виду? — Скимпол — пешка. Цель — вы. И вы будете виноваты во всем. Мы с мистером Муном долго обсуждали предупреждение мадам Инносенти. Конечно, оно звучало ожидаемо смутно и с претензией на тайное знаньице, но оказалось чудовищно точным во многих ключевых моментах. Эдвард некоторое время оспаривал его достоверность — думаю, скорее, чтобы убедить себя, а не меня,— утверждая, будто большую часть сведений она могла вытянуть из Скимпола, Листера или кого там еще из их шпионской братии. Но в конце концов мы оба были вынуждены признать, что мадам Инносенти могла и не притворяться. Женщина-медиум открыла глаза, и то, что случилось далее, застало мистера Муна врасплох. Позже никто толком не мог описать увиденного. Все свидетели говорили разное, кроме основных фактов. Как почудилось самому Эдварду, глаза мадам Инносенти вдруг стали ярко-алыми. Другие настаивали на зеленом или радужно-желтом цвете, а миссис Эрскин утверждала, хотя ее показаниям, как вы вскоре узнаете, до конца доверять не следует, будто они сделались бездонно-черными. Конечно, сам цвет не важен. Важно то, что случилось нечто замечательное, нечто явно необъяснимое. Женщина-медиум, пронзительно закричав, упала и осталась лежать неподвижно, словно мертвая. Некоторые из присутствующих утверждали, будто из носа и рта мадам Инносенти тянулись струйки дыма, как если бы внутри ее остывал какой-то чудовищный мотор. Впрочем, наваждение быстро развеялось. Миссис Эрскин, как минимум семидесятилетняя дама, вскочила, в буквальном смысле этого слова, бросилась к медиуму, подняла ее на ноги и стала хлопать по щекам. — Энн Бэгшоу? — поинтересовалась вдова тоном сыщика, взявшего подозреваемого с поличным. Мадам Инносенти пришла в себя, и глаза ее обрели прежний цвет. — Больше нет. Миссис Эрскин повернулась к остальным гостям. — Леди и джентльмены, прошу простить мое вмешательство. Я представляю Комитет бдительности. Те, кто верил медиуму, неодобрительно загалдели, однако миссис Эрскин продолжала: — Эта женщина не мадам Инносенти и никогда ею не была. Ее имя Энн Бэгшоу. Муж прорицательницы шагнул было вперед, намеренный возразить, но дама из Комитета бдительности отстранила его небрежным жестом. — Сегодня я якобы говорила со своим покойным сыном,— объявила она.— Но у меня нет сыновей. Ни живых, ни мертвых. Если верить миссис Бэгшоу, то я сегодня говорила с мальчиком, которого никогда не существовало. Инносенти взяла себя в руки и заговорила, но обращалась она не к своей обвинительнице, а к Эдварду Муну. |
