В половине…

* * *

Проснулась она много раньше от жуткого ощущения, будто ее лицо лизнул огненный язык.

За окошком полыхал беззвучный пожар.

Она бросилась к окну, распахнула его – навстречу дохнула черемуховая ночная прохлада. Многослойные красно‑зеленые ленты летели, извиваясь, по небу, словно тутошняя Ирида, позабытая богиня радуг и прочих красочных атмосферных эффектов, вздумала заниматься художественной гимнастикой на ночь глядючи. Вовремя иллюминация, ничего не скажешь. Как бы это назвать? А, северностепанидское сияние.

Она сердито фыркнула, предчувствуя жесточайший недосып, и тут же пожалела о собственной несдержанности: справа, под соседним окном, принадлежащим половине Лероя, высилась монументальная фигура, расцвеченная радужными бликами.

– А‑а, – протянул он своим звучным, точно из глубины колодца, басом, – моя юная натуралистка!

Варвара мысленно застонала.

– Вы уж простите меня, старика, – продолжал он так, что его было слышно в радиусе двухсот метров. – Дело в том, что я совершенно забыл про дороникум продолговатолиственный!

Она в сердцах захлопнула ставни.

* * *

Они обогнули мыс, и воздух сразу же наполнился подозрительным душком гниющих водорослей, рыбы и конюшни. Сопровождавшие суденышко аполины проделали два‑три дружных курбета, разом повернули и отбыли в сторону островов.

Теймураз управлялся с парусом отменно, и берег (вместе с запахом) стремительно надвигался.

– Ага, кибы уже навалили целую кучу капусты, – удовлетворенно заметил Теймураз. – Когда пристанем, ты в воду не прыгай, тут на дне всякое… Вон те две плиты – наше обычное место.

– А вон тот камень удобнее, – заметила Варвара, кивая через левое плечо.

– Это не камень. Это – корова.

Варвара, несмотря не предупреждение и все свои тревожные ощущения, едва не вывалилась за борт.

– Ты что? – изумился Теймураз.

– Естественная реакция человека, впервые увидевшего живую стеллерову корову…

– Почему впервые? Тебе ж вчера аполины теленка подарили!

– Это зелененького‑то? А я думала – ламантеныш. Впрочем, я его и рассмотреть не успела – приплыл некто, влекомый аполинами, словно Лоэнгрин в челноке, забрал и спасибо не сказал.

– Лоэнгрина транспортировали лебеди, коих на Степухе пока не обнаружено. А был это, несомненно, Светик Параскив, наш старый телятник и ксенопсихолог по совместительству.

– Почему несомненно?

– Иначе у тебя не возникло бы ассоциаций с Лоэнгрином. Беда Светозара в том, что он красив, как языческий бог. Держись!

Лодка ткнулась носом в берег, и они соскочили на камни. Продолжать разговор о бородатом ксенопсихологе, вызывающим определенные ассоциации, девушка воздержалась.

– Я пойду посмотрю, а? – просительно проговорила она, кивая на темно‑бурую тушу.

– Успеешь. Это, по‑моему, молодой бычок. Они всегда голодные. Сейчас наши осьминоги явятся, попробуем отобрать у них что‑нибудь лакомое. С коровьей точки зрения, разумеется.

Мысли свои он всегда выражал с каким‑то особенным, корректным изяществом и точностью, обычно свойственным более зрелым мужчинам. Варвара заключила, что это – следствие безупречного воспитания, одинаково редкого во все века.

А кибы тем временем медленно восходили из глубин морских, и у каждого из них был здоровенный канат, если можно так выразиться, "через плечо". Не то тридцать три богатыря, не то репинские бурлаки на Степухе.