— Зверьё, голодное до новостей! — Роберт брезгливо поморщился, глядя на двери, ведущие в церковь. — Раньше от них помогали отбиваться двери института… А тут набросились со всех сторон, словно я для них кусок мяса, а не человек.

— Вы. Пропали. На двадцать лет, — смотря на загнанного профессора, я усмехнулся. — Странно ожидать от акул пера другой реакции.

Оппенгеймер устало фыркнул и оглянулся. Недалеко от нас нашёлся стол с закусками, к которому Роберт протянул нить из «телекинеза».

— Спасибо за напоминание, но я и без вас знаю, сколько лет прошло, Довлатов, — всё тем же грубым тоном продолжил профессор, целясь в бокалы с алкоголем. — Журналисты, народ болтливый. Рассказали вкратце о том, как сильно изменился мир. Пока меня не было, в Пруссии сменился император… Трон Фридриха III занял Отто I. Половина людей, которых правящий дом использовал в качестве рычагов влияния на меня, много лет назад покинули Пруссию. Преподаватели института, взятые в заложники ученики… Даже бывший министр науки и мой друг Джо Вайдер эмигрировал в Японский Сёгунат. Я бы не пошёл на прорыв в архимаги [8], если бы не угрозы со стороны правящего дома Пруссии.

Профессор грустно усмехнулся, глядя на стены церкви Святой Марии.

— Тирания, знаете ли, не лучшая форма власти для учёных. Даже если ты абсолют и друг той самой Аталанты Силлы. Говоря между нами, Довлатов, я вообще не горю желанием возвращаться в Пруссию. Там больше нет того, что делало меня самим собой. Мой дом превратили в музей Оппенгеймера. Институт, в опечатанные руины. Даже моя родная сестра Присцилла и та уехала с мужем к тёплым берегам Испанского Королевства.

Поймав бокал, протянутый мне Робертом, я чуть отпил. Горьковатый виски, с терпкими нотками от дубовой бочки, прокатился по горлу.

Профессор с сомнением смотрел на свой бокал. Я решил подтолкнуть его к продолжению беседы. Не просто же так он меня сюда вытащил.

— «Свобода — это желать того, чего хочешь на самом деле». Так любит говорить мой отец, следователь ИСБ Российской Империи. Ему часто приходилось вести дела то с рецидивистами, отчего-то пытающимися вернуться в тюрьму, то с аристократами, которые, едва ощутив холод наручников на руках, начинали выкладывать всё на допросах. В камерах и те и другие переоценивали своё представление о свободе.

Подняв взгляд, смотрю на задумавшегося Роберта. Мои слова явно нашли отклик в его сердце.

— Профессор, я ошибусь, если скажу, что вы теперь не знаете, чего хотите?

— Быть рядом с ней… всегда, — свободной рукой Оппенгеймер протёр внезапно выступившие слёзы. — Чёртов возраст! Видимо, и впрямь старею. Не думал, что когда-нибудь признаюсь в подобном едва знакомому мальцу.

— Вы и Аталанта? — у меня уже в который раз день картина мира перевернулась с ног на голову.

— Вы… слишком молоды, Довлатов, чтобы понять истинную красоту платонической любви, — профессор протёр проступившие слёзы. — Я отдал жизнь науке, а Атти… моя Атти посвятила себя защите мира. Остановке Третьей Мировой, её Комитету и противовесу Ассоциации. Всё ради мира. Теперь, в столь важный для её дочерей день, Атти нет с нами. Скорее всего, и там, в мире Унии, куда отправилась первая экспедиция из Австралии… она продолжает защищать интересы всех землян. Ни мне, ни тем более вам, Довлатов, не понять, сколь невероятен масштаб личности женщины, которую мир знал, как Аталанта Силла.

— ЗнаЕТ, — поправил я профессора с улыбкой. Затем, подняв руку, создаю над нами «Купол Тишины». — Во-первых, Аталанта всё ещё жива и уже дважды навещала меня за последний год, используя заранее оставленные астральные проекции. Во-вторых, я всё это время собираю экспедицию в мир Унии.