Я хотел рассмотреть, с чем связан этот порыв благородства. Кровь на руках Шешковского уже была и ранее, он не вызывал впечатления чистоплюя. Да и та череда операций, что мы готовили не может обойтись без крови.

— Прошу простить меня, все так, как Вы говорите, и я буду делать то, что нужно, — решительно произнес Шешковский.

Встретиться в этот день с пока еще женой мне не удалось. Она просто была не в себе, ссылаясь на недомогания.

Может, это было и хорошо, эмоционально я был выжат досуха. Тут я или сорвусь на прямые оскорбления, или просто уйду в прострацию, без реакции на внешние раздражители.

Как не откладывал разговор с женой, он должен был состоятся. Наутро я не просто попросил, чтобы «благоверная» разделила со мной завтрак, я потребовал.

— Ваше Высочество! — Екатерина исполнила книксен при входе в столовую.

— Даже так! Садитесь, Великая княгиня, — ёрничал я. — Как же Вам сочувствую, такая долгая разлука с супругом! Сложно было, все понимаю! Но я Вам благодарен, что так заботитесь о наших детях, нужно же было уделять им внимание, Вы были вся в заботах. Ведь так?

— Так, государь-цесаревич, — спокойно ответила на мое лицедейство Екатерина, сильная, с характером дама.

— Кстати, сударыня, тетушка обещала прислать с мамками и Аннушку, и Павлушу, чтобы они пообщались с отцом, ну и… с матерью. А то забывают наши дети, как выглядят их родители, — сказал я, пытаясь рассмотреть хоть какую эмоцию на лице Катерины.

— Я рада, — степенно сказала Екатерина.

— Что ж, видимо я не столь замечательный актер, нежели господин Волков, или Вы, сударыня, ни разу не актриса. Посему перейду к прямому разговору, по-солдатски, как только и умею, если судить по Вашим словам, — сказал я и нарочно разбил бокал, бросив его об стену.

Мне нужно хоть как-то Катерину вывести из спокойствия, пусть и напускного. Та вздрогнула, и в ее глазах промелькнул страх. Вот так лучше!

— Ты была мне женой, когда с растрепанными волосами предотвращала бойню у Ораниенбаума. Я считал тебя своей соратницей, когда выходили первые издания журнала, я почитал тебя и жалел, когда ты рожала замечательных детей. Прощал, надеялся, верил. И я теперь глупец, юродивый, что, кроме как воевать в ста верстах от сражения, ни на что не годен? Так ты говорила в трактире «Гусь и шпага»? — я начинал закипать, уже не играя, а переживая эмоции.

— Это низко, сударь, следить за своей женой! — выкрикнула Екатерина, решившая, видимо, что лучшая оборона — это нападение.

— Меня винить вздумала? Ты осквернила церковь, смеясь на службе? Ты оскорбила государыню? Ты ударила прилюдно Матрону Балк, когда та посоветовала тебе быть осторожнее в поступках? Я тебя положил под поляка? — кричал я.

— Я не намерена терпеть разговор в таком тоне. Вы, сударь сами себя унижаете! — сказала Катерина и встала, видимо, чтобы уйти.

— Сидеть! — крикнул я и ударил кулаком по столу.

— Вы забываетесь! — визгнула Катерина. — Я не баба крестьянская!

— Ты хуже, Катя, крестьянка не позволила бы себе столько грехопадения, нарушения клятв, данных в церкви, — жестко сказал я.

— Я не стану терпеть унижения! — кричала Катерина, устремляясь на выход.

Двери были заперты, я предполагал бегство Кати.

— Я подам прошение в Синод об развенчании с тобой. У меня уже немало доказательств и твоей неверности, и твоего предательства.