— Жди! — сказал я.

Но, прежде чем ехать, позвонил дочери. Нарвался на зятька. Как же его зовут, черт побери?! Ах, да, Антон! Удивительно, но характерный, грубовато-настырный тембр его голоса не вызвал у меня привычного мгновенного раздражения. Правда, я и раньше иногда думал про него: бедный мальчик! Возможно, думал я, все его бычарские повадки — патологическая самоуверенность, наглая ухмылка, напористость — всего лишь вынужденная маскировка, дань времени, заставляющего оборачиваться к ближнему исключительно звериным оскалом (иначе задавят), а под этим скрывается нечто иное — ранимое, хрупкое, как у всех людей. Ведь нельзя же представить, что моя добрая, утонченная девочка влюбилась просто в тупую гору мышц.

— Антон, позови Катеньку, пожалуйста.

— Кого? — это у них один из так называемых приколов: надо или не надо — переспрашивать. Действительно, нервирует.

— Катеньку позови, пожалуйста.

— Катюха! — по-блажному заревел зятек. — Папахен требует! Срочно!

В Катином нежном, родном голосе неподдельная обеспокоенность:

— Папа, ты где пропадаешь? Никто не может до тебя дозвониться.

Никто — значит, ее матери зачем-то понадобился. Да уж понятно, зачем. С деньжатами туго. Почти единственный повод, по которому Ирина оказывает мне честь звонком. О, эти гордые просьбы — вообще целая запоздалая поэма в наших с ней отношениях.

— Отъезжал ненадолго. Да я и сейчас не из дома звоню. Там затеял небольшой ремонтик.

— Какой ремонтик, папа? Ты же в прошлом году ремонтировал.

— Ну по мелочам кое-что… Косметика… Как твои дела?

Дела у нее были такие, о которых она не могла говорить по телефону. За последние несколько месяцев это случалось третий раз. Три раза она не могла говорить со мной по телефону и сделала потом три аборта. То есть, пока два. Я, конечно, психанул. Только что испытанное сочувствие к зятьку рассеялось в дым.

— Передай своему животному, — сказал я, — когда-нибудь не выдержу и набью ему морду.

— Папа, ну он-то при чем?

— А-а, ну тогда извини. Тогда я просто не в курсе. И кто же при чем?

— Папочка, твоя ирония неуместна и груба.

— А твое легкомыслие поразительно. Ты хоть понимаешь, к чему это может привести?

— Папа, давай встретимся.

— Запиши телефон…

Барыга Антон считал, что заводить детей им рано, потому что они сами еще как дети. Может быть, это единственный случай, когда он был прав.

— И когда?

— Ближе к вечеру. Лучше я сам позвоню…

Перед тем как покинуть номер, я принял душ и напился кофе. Кипятильник всегда со мной — верная привычка давних командировочных лет. Чувствовал себя сносно, и это было противоестественно. Парижские каникулы, перелет и прочее — видно, нервная система включила второе дыхание. Контрольный звонок Трубецкого должен был последовать в семь часов вечера, успею вернуться.

…Володи около дома не было, и это показалось мне странным. Вроде, договорились повидаться. У родного ларька он тоже не маячил. Ничего, подумал я, появится. Чувствовалось, что он где-то рядом. Я отсутствовал четверо суток, но, увидев знакомый двор, чуть не прослезился: припаркованные где попало машины, детская площадка, мусорные баки с вечно дымящимся костерком — малая родина!

Выйдя из лифта на четвертом этаже, я обмер. Зрелище было паскудное. Дверь с разодранной в клочья обивкой — ощущение содранной кожи! — держалась на одной верхней петле, неровные щели в перекосах, у дверного проема отбиты целые куски — и все вместе выглядело, как наполовину вырванный зуб. Мне стало почти физически больно — зуб-то мой! Сиреневая, размером с юбилейный рубль блямба-печать усиливала впечатление жути.