За Кабул-дарьей, при входе в нижнюю часть Бала-Хиссар нас встретили артиллерийским салютом. Я дернулся, меня испугали не звуки выстрелов, а возможная реакция живых «экипажей». Но слоны на удивление спокойно отреагировали на пальбу — лишь прядали ушами, размахивая ими как огромными вентиляторами, не меняя ритма движения.

Через десять минут мы добрались до точки назначения — до небольшой площади перед лестницей, ведущей к парадным воротам шахского Дворца. Мне помогли спуститься на землю. Я распрощался со своим конвоем и в одиночестве начал восхождение — в каком-то смысле к финалу своих кабульских каникул.

(воин из племени белуджей)

(афганский воин)

(1) Гвардия дастха-и-гуляман состояла из пожизненно нанятых рабов-гулямов, преимущественно персидского происхождения — шахи не особо доверяли афганцам. Тактика напоминала драгунскую, то есть поэскадронное ведение залпового огня в конном строю.

(2) Бибби — так в мусульманском мире называли женщин, жен, королев. В время индийских войн «бибби» начали называть и шлюх, которые жили с солдатами.

Глава 18

Изнутри шахский дворец производил не менее слабое впечатление, чем снаружи. Меня быстро провели на третий этаж, и те комнаты, что я успел мельком осмотреть, не заставили ахать от восторга. Небольшие помещения с голыми стенами, никакой позолоты и паркетов, на полах — ковры и дешевые половички-дорожки, на потолках циновки, кое-как обитые тканью. Почти полное отсутствие мебели, картин, гобеленов — лишь изредка встречались орнаменты из алебастра, да в толще стен были прорезаны ниши, где стояла дорогая посуда или подсвечники с горящими свечами. Минималистично и в духе мусульманских традиций, проповедуемой исламом скромности. В Индии, как я полагал, раджи следовали совсем иным эстетическим нормам и не в чем себя не ограничивали. Словно говорили всему миру своими дворцами, полными роскоши и неги: нате, берите нас тепленькими! И часть нашего мира, включая моих афганских друзей, на эти призывы реагировала с большим энтузиазмом…

Я поднялся, следуя указаниям проводников, на третий этаж, вышел на большую открытую террасу. Вид с нее открывался сумасшедший, с учетом того, что сам дворец стоял на высоченном холме — вся кабульская равнина была как на ладони, горы вдали тонули в полупрозрачных облаках.

Не менее впечатляющим оказалось и собравшееся на террасе общество, состоявшее из ханов, предводителей племен, и наиболее уважаемых маликов, глав чем-то выдающихся родов. Преимущественно пуштунских, хотя были представлены и белуджи, хазарейцы и таджики. Пестрота нарядов поражала, как и бандитские рожи увешанных оружием делегатов местного курултая — насколько я понял, здесь была не просто сходка, а так называемая лойа-джирга, собрание вождей для выборов шаха (1). Большинство сидело прямо на полу, постелив под себя тонкие куски материи и избавившись от обуви.

— Посол урус-сипахсалара Платова просит милости у высокого собрания и имеет, что ему сообщить! — громко объявил распорядитель церемонии.

— Не станем откладывать, — милостиво мне кивнув, объявил принц Махмуд.

Он стоял рядом с братом. Оба были в расшитых разноцветными блестками кафтанах, перехваченных в талии широкими поясами с пряжками из золота и серебра. Из-под них торчали рукояти с клювом церемониальных кинжалов чура — из моржовой кости и с узорчатым чеканным серебряным окладом. Чтобы подчеркнуть их парадно-выходное назначение, ножны были пристроены справа, а рукояти торчали строго вверх. Головы братьев украшали высокие шапки с пером и с большим изумрудом цвета индиго.

При моем появлении принц Шуджа повернулся с видом человека, которому мое общество глубоко противопоказано. Гримасничал он недолго — ровно до той минуты, когда я осведомился у высокого собрания, желает ли оно осмотреть найденные мною драгоценные камни.