|
Значит, никто еще не открыл ему глаза на неверность жены. Кранмер умен и острожен, и прежде, чем говорить с королем, он заручится неопровержимыми доказательствами. Вскоре после полудня в камеру вернулся Редвинтер. Взглянув на него, я с облегчением убедился, что его не подвергали побоям и пыткам. Тем не менее он был вне себя от гнева. Опустившись на свою койку, он принялся что-то бормотать под нос так яростно, что изо рта у него летели брызги слюны. Я напрасно напрягал слух, пытаясь понять, о чем он говорит. Наконец он взглянул мне прямо в лицо и произнес громко и отчетливо: — Они сказали, что завтра будут меня пытать. Зачем? Я уже открыл им все, что знал. Неужели они не видят, что это правда? Отец, разве они поступают правильно? Ты учил меня, что люди должны соблюдать правила, установленные Господом. Почему же они так часто попирают их? Внезапно он осекся, и губы его искривила слишком знакомая мне зловещая усмешка. — Я знаю, что вы не мой отец, — процедил он. — Вы уродливый горбун, презренный крючкотвор. Мне ни к чему перед вами распинаться. Когда свет, проникающий в камеру из оконца, начал тускнеть, дверь отворилась и вошел молодой надзиратель. Он принес три теплых одеяла, аккуратно сложенную одежду, хлеб, сыр и фрукты. — Одна смазливая девица просила передать все это вам, — с многозначительной ухмылкой сообщил он. — Лакомый кусочек, ничего не скажешь. Как это вам удалось подцепить такую славную подружку? — Она вовсе не моя подружка. Надзиратель перевел взгляд на Редвинтера. Тот, поняв, что пришли не за ним, отвернулся к стене. — Он повредился в рассудке, — прошептал я. — Похоже, он и в самом деле спятил, — согласился надзиратель. — Давеча всех нас заставил умирать со смеху. Заявил, что король и архиепископ Кранмер явятся сюда и зададут нам перцу. Ничего, завтра он быстренько придет в себя. Дыба поможет ему привести голову в порядок. Отличное средство, доложу я вам. Ладно, до скорого. И он вышел, громко хлопнув дверью. Я торопливо отломил краюшку хлеба, кусок сыра и принялся жевать. Только сейчас я понял, как проголодался. — Не хотите перекусить, Редвинтер? — окликнул я своего соседа. Когда он повернулся, я увидел, что лицо его залито слезами. — Нет, — покачал он головой и добавил, пристально глядя на меня: — Они твердят, что я убил Бродерика. — Я знаю, что это не так. — Но кто это сделал? — Не имею понятия. Я лишь уверен, что вы тут ни при чем. Во взгляде, неотрывно устремленном на меня, вновь зажглись огоньки безумия. — Всем наплевать на то, что вы думаете, — прошипел он с прежней враждебностью. — В этом у меня тоже нет ни малейших сомнений. — Никто не будет слушать жалкого горбуна. И к тому же слюнтяя. С этими словами он вновь повернулся к стене. — Боже всемилостивый, спаси нас обоих, — пробормотал я. Настала вторая ночь в камере. Благодаря одеялам, присланным Тамазин, я меньше страдал от холода, но дурные предчувствия терзали меня с прежней силой. Редвинтер бормотал и вскрикивал во сне. Дождь разошелся пуще, и шорох струй напоминал шипение какого-то злобного животного. Как только в камеру проникли первые лучи рассвета, я поднялся, гремя цепями, и постарался размять затекшие конечности. Затем я прикончил остатки еды. |
