— Очень лестно! — проговорил он наконец. — Но что же в этом плохого?

— Все! — заявила она. — Чад умер совсем недавно, а я… я думаю о нарядах… — Ее голос сник.

— Ну и?

— Наверное, нехорошо чувствовать радостное возбуждение оттого, что идешь ужинать, в то время, когда Чад…

— Да, я знаю, — пробормотал Роури, и на его лице отразилось почти невыносимое напряжение. — Мне нужно было опознать его, Энджел, понимаешь? Я был должен. И я собрал всю свою волю и пошел.

Энджел вздрогнула, представив процедуру опознания со всеми душераздирающими деталями.

— Прости меня, — добавил он, проклиная про себя свою жестокость. — Но жизнь продолжается, ты же знаешь. — Он следил за выражением ее лица. — Да, это общие слова, я знаю, но не случайно люди повторяют их снова и снова, — они справедливы! И жизнь должна продолжаться, Энджел. Если даже мы откажемся от всех радостей жизни, это ведь не поможет вернуть Чада, правда?

— Я знаю, — с несчастным видом ответила она.

— Но это все равно не облегчает душевную боль.

— А ты чувствуешь боль все время?

Роури покачал головой.

— Не все время, нет. Она приходит и уходит. Иногда она переполняет меня, а иногда кажется, что все хорошо. Действительно хорошо. А потом все вспоминается, и приходит ощущение вины.

— Я тоже чувствую именно так, — медленно кивнула Энджел.

Он взглянул на колыбельку.

— А как же Лоркан? Дети ведь воспринимают все окружающее. Ему не пойдет на пользу, если мы будем непрерывно плакать и вздыхать, понимаешь? Он привыкнет к этому и может перенять это от нас.

— Нет!

— Чад обошелся с тобой ужасно, исчезнув из твоей жизни, даже не объяснившись. — Роури говорил так мягко, как только мог. — На самом деле он совсем недостоин ни твоей преданности, ни понимания, ни жалости.

Энджел отвернулась к огню. Темно-красные отблески пламени плясали на ее волосах.

— Вопрос не в том, чего он заслуживает, а чего нет, — прошептала она. — Мне просто очень грустно, Роури. Так грустно! И еще… Может быть, если бы я была лучшей женой для него, он бы не исчез и ничего бы не произошло.

Трудно сказать, что было нежнее — его голос или его глаза, — когда он подошел к ней поближе и протянул руки, чтобы помочь ей встать и заставить ее посмотреть ему в лицо. Внезапно они оказались очень близко, слишком близко… Энджел почудилось, что вздох застрял у нее где-то в горле.

— Ты не одна чувствуешь себя виноватой. Ты же знаешь, и я несу свою долю вины?

Ее зеленые глаза широко раскрылись от удивления.

— Ты? Но почему?

Роури вздрогнул, и стало заметно, как напряжено все его тело.

— Потому что я мог бы встретить его в аэропорту. Должен был встретить. Он просил меня, а я сказал, что не могу, потому что занят.

— Ты сойдешь с ума, если позволишь себе думать об этом. Нет смысла теперь говорить: а что, если?

— Я знаю, — тяжело произнес он. — Но не могу не думать…

— Расскажи мне!

Его лицо исказилось от боли.

— У меня было дело в суде в тот день. Очень важное дело. Выдвигались незаконные обвинения. Всегда можно найти оправдание, но я-то знаю, что мог бы успеть в аэропорт, если бы просто отложил все.

— Так почему же ты не встречал его? — спросила Энджел, понимая, что ему необходимо излить свою боль в словах, именно ему, одному из тех мужчин, которые не привыкли обнажать свои чувства…

— Я все еще злился на Чада, — произнес Роури, и его голос был похож на рычание.