У самой стены, за письменным столом, который, возможно, тоже продавался, сидел старичок. Бросив на меня хитрый взгляд, он кивнул в знак приветствия. Я кивнула в ответ. Приятно, что не пришлось нарушать тишину словами, — здесь было так спокойно и умиротворенно. Ни звона колокольчиков, ни рождественских песен, ни объявлений о специальных предложениях к Рождеству, ни взмокших от пота плачущих детей. Только редкие покашливания старика. Сардина почуяла море.

Я несколько раз медленно обошла переполненную вещами комнату, замечая всё новые предметы. Потрясающий скворечник со всевозможными украшениями, миниатюрной изгородью из жердочек и маленьким почтовым ящиком. Абажур из бутылочных крышечек. Гипсовый бюст Бетховена. Я потрогала фарфоровую кукольную посуду, понюхала старое одеяло, погладила белое кружево скатерти. Чуть не оцарапала палец о гвоздь, торчащий из самодельной табуретки. А старичок все покашливал.

Час спустя я направлялась к выходу со старым пакетом в руке. Внутри лежали три рождественских подарка: бетонная подставка для книг — Аннике, красивый расписанный вручную цветочный горшок — для мамы и кассета с записями птичьих голосов — для папы. Я была довольна уловом — и ценами тоже: все вместе стоило меньше сотни.

Уже открыв дверь, я вдруг кое-что заметила. На стене слева висела небольшая картина. Зимний пейзаж, написанный маслом. Приглушенные тона. Открытое поле, дальше еловый бор. Сумерки, луна и несколько точек, изображающих, наверное, звезды. Настроение этой картины глубоко тронуло меня — как образ, который давно живет внутри, который всегда с тобой, где бы ты ни был. Как повторяющийся сон. Я ощущала себя внутри картины, как я стою там, именно я, рядом с лесом. Сердце застучало, дыхание сбилось. «Песня Лауры». Маленькие, крошечные буквы — но надпись все же читалась. Картина называлась «Песня Лауры».

У меня закружилась голова. Хотелось заплакать. Хотелось стоять и смотреть на картину, присесть перед ней. Я вышла из Магазинчика и села на ступеньки крутой лестницы. Пахло бетонным подвалом и пылью. Было прохладно. Сердце сильно билось.

Переведя дыхание, я вернулась внутрь и посмотрела на картину, надеясь обнаружить имя художника. Нашла: «А. С.».

Старичок кашлянул. Я вздрогнула: совсем забыла о нем, забыла, что в мире есть другие люди. Я посмотрела на него.

— Четыреста крон.

Купить картину? Об этом я даже не подумала. Одно ее существование уже поражало до глубины души. Владеть картиной, которую написал другой человек, — хотела ли я этого? Да. И в кошельке моем осталось ровно четыреста крон. А потом мне еще заплатят за статью. Могу себе позволить.

— Вместе с рамой.

Старичок засмеялся. Я улыбнулась в ответ.

— А кто ее написал, вы не знаете?

— Андерс Страндберг.

На этот раз закашлялась я. Погодите-ка. Это безумие, сумасшествие, это за гранью разумного.

— Как вы ска… Андерс? Страндберг?

Старичок вопросительно посмотрел на меня:

— Ты о нем слышала? Кажется, он так и не обрел известности. И до старости не дожил. А жил в нашем городе.

Не дожил до старости. То есть умер. То есть это не тот Андерс Страндберг.

— Я приняла его за другого человека.

Старичок просиял:

— Ты, наверное, про внука его. Имя то же самое. Музыкант — и чем там он еще занимается? Журналист, кажется.

Значит, дедушка музыканта написал картину, которая теперь лежала на моем столе. Скоро «Песня Лауры» будет висеть на стене в комнате Лауры. В раме. Удивительно. Поразительно. Очень странно. Я ведь могла выйти из магазинчика, так и не заметив ее. Могла вообще не пойти туда, я ведь и не собиралась даже, я туда обычно не заглядываю.