Однако, вскоре, когда пламя уже кое-где разгорелось достаточно сильно, охватив многие сосны, лесная тишина ночи оказалась разрушена. И лес вдруг наполнился не только ярко-оранжевым светом огня и треском деревьев, объятых языками пламени, но и гудением медных труб на фоне стука барабанов. Играя сигналы тревоги, военные музыканты поднимали уснувших французов на ноги. На фоне треска пожара послышались отчетливые крики команд.

Глядя в подзорную трубу, я увидел вдали с высоты башни в отсветах пламени, как вражеские всадники строятся на лесной дороге колонной, начиная движение вперед. Силуэты французских кавалеристов, которых было слишком много, казались зловещими. И я ощутил, как сердце забилось быстрее. Тем более, что и со стороны реки происходила активность противника.

Там вражеские конные егеря восприняли лесной пожар, как сигнал готовиться к атаке. И получалось, что мы сами спровоцировали их двинуться на нас раньше времени. Ведь командиры егерей прекрасно понимали, что лесной массив подожжен специально. Яростные лица егерей, освещенные огнем, были полны решимости сокрушить нас. И они собирались атаковать вдоль реки. А горящий лес, который я надеялся использовать в качестве огненной ловушки для врагов, все-таки разгорался недостаточно быстро.

Заснеженные деревья горели плохо, но те из них, которые все-таки занялись огнем, становились большими факелами, обеспечивающими ночное освещение не только для нас, но и для противника. Огонь пожара, отражаясь от снега и от облаков, подсвечивал зловещими багровыми отсветами поле боя. Врагов на этот раз было слишком много. И теперь любая ошибка с нашей стороны могла стать последней для нас.

Внизу австрийские офицеры отдавали солдатам приказы о последних приготовлениях к бою. И лишь Федор Дорохов все еще находился рядом со мной на монастырской башне. На фоне разгорающегося лесного пожара он повернулся ко мне с жестокой ухмылкой на лице, проговорив:

— Вы хорошо это придумали, ротмистр! Скоро пожар разгорится получше, и французы окажутся в огненной ловушке. Пусть супостаты сгорают, это только ускорит нашу победу!

Но, я знал, что, показная уверенность поручика на этот раз была не более, чем бравадой. Зимние деревья горели слишком медленно. И Дорохов тоже чувствовал нарастающую тревогу, как и я сам. В воздухе витал запах смолы и дыма, а вдалеке разгорались языки пламени, поглощая зимний лес, который совсем недавно был величественно красив и полон жизни. На фоне этого огненного хаоса внутри меня зрела тревога. Мне все еще казалось, что замерзшие зимние деревья, покрытые инеем, горели слишком медленно, словно бы природа не желала поддаваться этому огненному безумию. И я надеялся только на ветер, который, усиливаясь, постепенно раздувал пожар.

— А вам не кажется, поручик, что огонь разгорается очень уж медленно? И, если ветер не усилится, то, боюсь, моя затея с этим лесным пожаром обречена на провал. Потому я надеюсь сейчас только на ветер, — сказал я Дорохову, глядя на пламя, пляшущее в лесу.

Пространство вокруг нас затягивало дымом, а лес перед монастырем постепенно превращался в пылающий ад, когда поручик отправился с башни вниз, чтобы командовать солдатами непосредственно на поле боя у переправы. Я же еще какое-то время смотрел с высоты башни на то, как ветер с гулом подхватывал языки пламени и сшибал их между собой, закручивая огненные хороводы, отчего снопы искр уносились высоко в ночное небо.