|
Поскольку кавалерии у нас осталось мало, не больше взвода, и сколько-нибудь эффективно противостоять многочисленным французам в открытом бою она никак не могла, я разрешил Дорохову задействовать в качестве разведчиков всех наших всадников. Чем больше я общался с Федором, тем больше понимал его. И он уже виделся мне не циничным нарушителем воинской дисциплины, а храбрым офицером, настоящим героем с огненной душой и с непоколебимой решимостью, который с каждым днем все больше ощущал на себе бремя ответственности, вырастая, как командир, в профессиональном плане. Ведь Дорохов в последнее время внимательно слушал мои замечания по тактике, впитывая новые знания. В нашем трудном походе он постоянно старался добровольно брать на себя самые трудные боевые задания. И потому он сделался примером и символом надежды на победу для всех наших кавалеристов, которые, несмотря на свою малочисленность, горели желанием еще и еще раз поквитаться с французами за поражение при Аустерлице. В глазах у поручика почти всегда светился задорный огонек, а его саркастическая улыбка и грубый армейский юмор поднимали моральный дух наших бойцов даже в самые мрачные часы противостояния с неприятелем.
Ночь окутала леса, и холодный ветер усилился. Он гудел в кронах деревьев и в развалинах монастыря, словно предвещая бурю. Дорохов собрал всех своих всадников, каждый из которых был готов отдать жизнь за своего командира. Поручик знал, что в условиях ночной разведки любая мелочь могла стать решающей. И потому перед выходом он еще раз тщательно инструктировал каждого разведчика, как следует действовать, чтобы не попасться на глаза французам и, в то же время, получить сведения о них. Вскоре в ночи наши разведчики уже осторожно небольшими группами пробирались в разных направлениях, отслеживая перемещения неприятеля. Каждая группа всадников четко знала свою задачу. Одни направлялись к дороге, другие — к реке, третьи осторожно пробирались по ночному лесу, покрытому снегом. Прошло какое-то время, и гонцы от этих разведывательных групп начали возвращаться в наш штаб, принося вести, из которых постепенно складывалась картина вражеского замысла. Ближе к двум часам ночи сам Дорохов тоже вернулся из разведки и доложил мне: — Судя по всему, ротмистр, французы готовятся к атаке с двух направлений. Но выступят они не прямо сейчас, а на рассвете. — Почему вы так решили, поручик? — спросил я. — На каждом из направлений супостаты подходят и останавливаются примерно за три версты до монастыря и до переправы. На этих рубежах они копят силы. И они ложатся спать прямо на снег, не зажигая костров и выставляя очень сильное охранение. Близко к ним незаметно не приблизиться и точно их всех не пересчитать, но, их точно много. И мне кажется, что мы наблюдаем на каждом направлении примерно по кавалерийскому полку французов. На дороге стоят гусары, а к реке через лес подходят конные егеря, — ответил Дорохов. Отметив на карте данные разведки, я согласился с Дороховым, что авангард кавалерии, отправленный Мюратом в ночь, имел намерения не атаковать сходу в темноте чумной монастырь, а лишь выдвинуться поближе к рубежу предстоящей атаки, которую французы все-таки, похоже, планировали начать с рассветом. Причем, демонстративным выдвижением кавалерийского полка по дороге с факельным шествием пехоты впереди, французский маршал явно старался отвлечь наше внимание. А в это время другой его полк перемещался в полной темноте в сторону реки. Туда осторожно сквозь лес по звериным тропам шли конные егеря, ведя лошадей в поводу. И, по-видимому, главный удар Мюрат планировал нанести именно с той стороны. Егеря накапливались скрытно, не разжигая огня. Стремительно атаковав вдоль речного русла, французы рассчитывали сначала быстро захватить нашу переправу и батарею, а уже потом — взять монастырь. План противника прояснился. Но и мы времени не теряли. Заранее определив именно эти два направления, как самые угрожаемые, я отдал соответствующие приказы. |
