"входишь за мной", велела Алейн младшей тайри.

Первая зала. Пусто. Хорошо.

Вторая… мама родная! Дети. Десяток маленьких индусов, оборванцев, глаза на поллица, открытые рты, скрещенные ноги на полу. Заложники.

— Встать! — крикнула Алейн на телугу, и, посылая в голос императивный заряд, приказала:

— Выходите из ашрама! Бегите быстро-быстро!

Еще пять секунд потеряно, но дети послушались, они бегут, толкаются в дверях. Алейн вскинула руку, телекинезом отшибая запертую дверь.

Первым в помещение рванул кэриен. Мелькнул пушистый черный хвост, исчез.

"Люди, затем аппарат, я беру одри", — повторила Алейн еще раз для Линны и бросилась вперед, держа наперевес тяжелый аннигилятор, словно автомат. Линна метнулась за ней. Она увидела нескольких чела Великого Учителя, индусов и кажется, одного-двух европеоидов, сидящих кругом на полу, в медитации, и в центре — подставка с огромной металлической чашей — то была знаменитая поющая чаша, покрытая узором, и Линна даже успела заметить палочку-резонатор в руке одри, и его ярко-оранжевое одеяние, и тут же поняла, что подставка скрывает излучающие приборы, и главным из них, создающим последнее, высокочастотное колебание, является поющая чаша. Пока она соображала все это, ее руки уже подняли альфа-ген, и один за другим еще неинициированные новые одрин повалились на циновки, погружаясь в глубокий здоровый сон. Линна развернулась к аппаратам, выхватывая из-за плеча аннигилятор, но яркая оранжево-черная молния вдруг пересекла воздух, и на Линну повалилась мгла… И тотчас отступила, Линна увидела на миг, как черный пес висит на плечах одри, вцепившись зубами, и тут же аннигилятором уничтожила приборы и, с легким колебанием, драгоценную древнюю поющую чашу…

Кэриен, отброшенный врагом, клубком пролетел через комнату, шваркнулся о стену и упал, словно черная тряпка. Линна увидела, как Алейн, невероятно бледная, под носом кровь, отрывается от стены, делает шаг вперед, поднимая аннигилятор. Как Шри Шанкара поднимает обе руки, и между ними сверкает молния… Линна прыгнула вперед. Воздух стал вязким, словно вода, импульс прыжка мигом затух, Линна стала медленно опускаться вниз, и тут ее восприятие погасло.

Она очутилась на вокзале. Это был огромный железнодорожный вокзал, и люди вокруг показались ей вдруг гигантами, Светлана не доставала им и до пояса, она была маленькой, очень маленькой, и рука ее, еще теплая от чьего-то прикосновения, была странно и страшно пуста… Мама!

Светлана искривила рот и хотела было закричать, но испугалась еще больше, и только заплакала, тихо, горько, навзрыд, и чье-то бедро толкнуло ее, и чей-то чемодан справа вдруг въехал в ее грудь, и Светлана отскочила, к бетонной опоре столба, и вцепилась в эту опору.

И тут заревела сирена.

Светлана поняла, что мама уже не придет, не придет никогда, и что сейчас начнется оно, ужас сотрясал ее тельце, и мамы не было, не было, не было… Мир рушился на нее. Людской поток хлынул назад, назад, в одном направлении, к вокзалу, в бомбоубежище, а девочка вцепилась в железный прут, торчащий из опоры, самое страшное, если затянет в этот поток, сплошной поток, состоящий не из людей, из кукол с оскаленными лицами, бессмысленно текущий поток кукол, но сирена ревет, и если не утонешь в потоке, то придет рев и свист сверху, знакомый рев и свист, и грохот… Светлана в ужасе закричала.

Какая-то тень легла сверху, нет, не тень, просверк будто бы прожектора, и она тут же замолчала, и полезла на опору, вверх, к этому просверку, к свету, и будто щель разодрала мир пополам, и Светлана смогла выглянуть из него… на нее прямо смотрело круглое смуглое лицо одри, сверкало оранжевое одеяние, ослепительный свет, и бледное, сосредоточенное лицо Алейн сзади.