|
Одни хвалили Сеславина и Вадбольского, другие - Давыдова, Чернозубова и Фигнера. Кто-то заметил, что в партии Сеславина снова отличилась кавалерист-девица Дурова. На это красневший при каждом слове Квашнин заметил, что и в отряде Фигнера, как он наверное слышал, в одежде казака скрывается другая таинственная героиня. Квашнина стали расспрашивать, что это за особа. Он, робко взглядывая то на князя, то на хмурые лица огромных кирасирских солдат, стал по-французски объяснять, что, по слухам, это какая-то московская барышня, которой, впрочем, ему не удалось еще видеть. - Кто, кто? - спросил рассказчика светлейший, прихлебывая из поданного ему стакана горячий чай. - Еще амазонка? - Так точно-с, ваша светлость! - ответил совсем ставший багровым Квашнин. - Московская девица Крамалина. Она, как говорят, являлась еще в Леташевке; ее привез из Серпухова Александр Никитич Сеславин. - Зачем приезжала? - Кого-то разыскивала в приказах и в реляциях... я тогда только что вырвался из плена и не был еще... - Ну и что же она? нашла? - спросил князь, отдавая денщику стакан. - Никак нет-с; а не найдя, упросилась к Фигнеру и с той поры состоит неотлучно при нем... Изумительная решимость: служит, как простой солдат... вынослива, покорна... и подает пример... потому что... Окончательно смешавшийся Квашнин не договорил. - Вчера, господа, этот Фигнер, - перебил его, обращаясь к офицерам, генерал Лавров, - чуть не нарезался на самого Наполеона, прямо было из-за холма налетел на его стоянку, но, к сожалению, спутали проводники... уж вот была бы штука... поймали бы красного зверя... - Да именно красный, матерой! - приятно проговорил, разминаясь на скамье, Кутузов. - Сегодня, кстати, в числе разных и в прозе и пиитических, не заслуженных мною посланий я получил из Петербурга от нашего уважаемого писателя, Ивана Андреевича Крылова, его новую, собственноручную басню "Волк на псарне". Вот так подарок! Кутузов, заложа руку за спину, вынул из мундирного кармана скомканный лист синеватой почтовой бумаги, расправил его и, будучи с молодых лет отличным чтецом и даже, как говорили о нем, хорошим актером, отчетливо и несколько нараспев начал: Волк, ночью думая попасть в овчарню, Попал на псарню... Он с одушевлением, то понижая, то повышая голос, картинно прочел, как "чуя серого, псы залились в хлевах, вся псарня стала адом" и как волк, забившись и угол, стал всех уверять, что он "старинный сват и кум" и пришел не биться, а мириться, - словом, "уставить общий лад..." При словах басни: Тут ловчий перервал в ответ: "Ты сер, а я, приятель, сед!" - Кутузов приподнял белую, с красным околышем, гвардейскую фуражку и, указав на свою седую, с редкими, зачесанными назад волосами голову, громко и с чувством продекламировал заключительные слова ловчего: "А потому обычай мой - С волками иначе не делать мировой, Как снявши шкуру с них долой..." - И тут же выпустил на волка гончих стаю! Окружавшие князя восторженно крикнули "ура", подхваченное всем лагерем. - Ура спасителю отечества! - крикнул, отирая слезы и с восторгом смотря на князя, Квашнин. - Не мне - русскому солдату честь! - закричал Кутузов, взобравшись, при помощи подскочивших офицеров, на лавку и размахивая фуражкой. - Он, он сломил и гонит теперь подстреленного насмерть, голодного зверя. |
