|
Князь и его свита сошли с лошадей. Князю у палатки поставили скамью, на которую он, кряхтя и разминая усталые члены, опустился с удовольствием, поглядывая на смешавшегося рисовальщика. - Как ваша фамилия? - спросил Кутузов, подозвав его к себе. - Квашнин, ваша светлость, - ответил, краснея, офицер, - я это так-с, карандашом для его отца - Что же, и отлично. Я вас где-то видел? - После моего плена в Москве, и ваша светлость еще тогда удивлялись, как я вынес, - заторопился, еще более краснея, офицер, - я был тогда ординарцем Михаила Андреича... - А с кого рисовали? - Тюнтин, товарищ... оба мы под Красным... Кутузов более не слушал офицера. Сопровождавшие князя гвардейские солдаты-кирасиры, сойдя в это время с лошадей, стали вокруг него с отбитыми неприятельскими знаменами, составив из них для защиты от ветра, нечто вроде шатра. Кутузов смотрел на эти знамена. Туман вправо над полем разошелся, и заходящее солнце из-за холма ярко осветило ряды палаток, пушки, ружья в козлах и оживленные кучки солдат, бродивших по лагерю и сидевших у разведенных костров. Денщики полкового командира разносили чай. Кто-то стал читать вслух надписи над знаменами. - Что там? - спросил, опять глянув на эти знамена, Кутузов. - Написано "Австерлиц"? да, правда, жарко было под Австерлицем; но теперь мы отомщены. Укоряют, что я за Бородино выпросил гвардейским капитанам бриллиантовые кресты... какие же навесить теперь за Красное? Да осыпь я не только офицеров - каждого солдата алмазами, все будет мало. Князь помолчал. Он улыбался. Все в тихом удовольствии смотрели на старого князя, который теперь был в духе, а за последние дни даже будто помолодел. - Помню я, господа, лучшую мою награду, - сказал Кутузов, - награду за Мачин; я получил тогда георгиевскую звезду. В то время эта звезда была в особой чести, я же был помоложе и полон надежд... Есть ли еще здесь кто-нибудь между вами, кто бы помнил тогдашнего, молодого Кутузова? нет? еще бы... ну, да все равно... Вот и получил я заветную звезду. Матушка же царица, блаженной памяти Екатерина, потребовала меня в Царское Село. Еду я; приехал. Вижу, прием заготовлен парадный. Вхожу в раззолоченные залы, полные пышными, раззолоченными сановниками и придворными. Все с уважением, как и подобало, смотрят на храброго и статного измаильского героя, скажу даже - красавца, да, именно красавца! потому что я тогда, в сорок шесть лет, еще не был, как теперь, старою вороной, я же... ни на кого! Иду и думаю об одном - у меня на груди преславная георгиевская звезда! Дошел до кабинета, смело отворяю дверь... "Что же со мной и где я?" - вдруг спросил я себя. Забыл я, господа, и "Георгия", и Измаил и то, что я Кутузов. И ничего как есть перед собою невзвидел, кроме небесных голубых глаз, кроме величавого, царского взора Екатерины... Да, вот была награда! Кутузов с трудом достал из кармана платок, отер им глаза и лицо и задумался. Все почтительно молчали. - А где-то он, собачий сын, сегодня ночует? - вдруг сказал князь, громко рассмеявшись. - Где-то наш Бонапарт? пошел по шерсть - сам стриженый воротился! не везет ему, особенно в ночлегах. Сеславин сегодня обещал не давать ему ни на волос передышки, а уж Александр Никитич постоит за себя. Молодцы партизаны, спасибо им!.. Бежит от нас теперь пресловутый победитель, как школьник от березовой каши. Дружный хохот присутствовавших покрыл слова князя. Все заговорили о партизанах. Одни хвалили Сеславина и Вадбольского, другие - Давыдова, Чернозубова и Фигнера. |
