|
Он перед приходом Ермолова рассматривал эту карту. Комната, по обычаю старого князя, любившего теплоту, была жарко натоплена. - Что, голубчик? - спросил он, устремив навстречу входившему Ермолову не совсем довольный, утомленный взгляд. - Все ли у вас благополучно? - Слава богу, ничего нового; но вот что случилось... Ермолов неторопливо и в подробностях передал светлейшему о прибытии и предложении Фигнера. - Я счел священным долгом, - заключил он, - не мешкая обо всем доложить... Что прикажете? Фигнер у меня, ждет решения. - Так вот что, - произнес Кутузов, натягивая себе на плечи сползавший с него халат, - штука казусная... все ли ты терпеливо выслушал и расспросил? - До точности, ваша светлость. - А как полагаешь, он не насчет перпетуум-мобиле, не из желтого дома? приметил ты, в порядке ли его мозги? - Мне этот вопрос прежде всего пришел в голову, - ответил Ермолов, - я его так и этак, на все стороны допрашивал; говорит толково, в глазах змейки не бегают, нет ничего подозрительного... Осуществимо ли его предприятие - дело другое. Отважен же он и смел, кажется, действительно без меры, и его решимость, по-видимому, искренняя и прямая. Старчески обрюзглое лицо Кутузова поникло. Он задумался. На гладко выбритом, жирном и белом его подбородке, от тепла комнаты или от душевного волнения, выступила испарина. Он нервным движением пухлой руки тронул себя за подбородок и, задумавшись, устремил свой единственный зрячий глаз куда-то в сторону, мимо этой комнаты и Ермолова, мимо этой ночи и всего того, что ей предшествовало и так доныне подавляло дряхлого телом, но бодрого духом старого вождя. - Ведь вот, шельма, придумал! - разведя руками и опять хватаясь за увлажненное лицо, сказал князь, - а дело, надо признаться, из ряда вон и во всяком случае необычное. Но на чем основаться? Князь медленно повернулся на подостланной под него перине. - Разумеется, бывали примеры в древности, и именно в Риме, во время воины Пирра и Фабриция, - продолжал он, - только там, сколько припомню, разыгралось все иначе. Ну, как это было? пришли и говорят Фабрицию, что некий врач из греков - это в Риме было то же, что в России наши немцы, - с целью разом прекратить войну вызвался, без колебания, отравить Пирра. Ну, Фабриций, как помнишь, выслушал, как и ты, этого немца, да и отослал врага-предателя в распоряжение самого Пирра. Остроумного лекаришку Пирр, разумеется, вздернул на первую осину или там, по-ихнему, смоковницу, что ли... тем дело и кончилось... Ты что на это скажешь? Ермолов, нахмурясь, молчал. Догоравшие свечи уныло мигали на столе. Кутузов взглянул в ближайшее к кровати окно, из которого в эту ночь опять виднелось зарево над Москвою. - Мое мнение, - произнес он, - убей этот чухонец и в самом деле Бонапарта, все скажут - не он, а я да ты, Алексей Петрович, предательски его ухлопали. Ведь правда? - Положим, ваша светлость, то было давно и в Риме, - ответил Ермолов, еще не угадывавший, куда клонит князь, - и прошлое не всегда урок для настоящего. Но я позволю себе, однако, только спросить, чем этот новый, вторгшийся к нам Атилла лучше какого-нибудь Стеньки Разина или Пугачева? Те изверги шли из-за Волги, этот из Парижа - в том вся и разница; сходства же в разрушителях много... Владеть отуманенною ими, раболепною толпой, двигать, при всяческих обманах, полчищами жадных до наживы, одичалых бандитов, вторгаться, для удовлетворения собственного самолюбия, в мирную страну, предавая а ней все грабежу, огню и мечу. |
