|
Ермолов поднялся со скамьи. - Так вы действительно на это решились? - спросил он, все еще недоумевая, что за человек стоял перед ним в эту минуту. - Решился и не отступлю, - ответил Фигнер. - Как же вы полагаете исполнить ваше намерение? Одно дело - задумать, а другое - исполнить задуманное. - Что бог даст: либо выручит, либо выучит! Я снова переоденусь, смотря по надобности, нищим или мужиком, проберусь в Кремль или в другое место, где будет злодей, и глаз на глаз лично нанесу ему удар. Пособники мне будут нужны только для предварительных разведок и приготовлений. - Вы говорите, у вас семья? - спросил Ермолов. - Жена и пятеро детей, мал мала меньше. - Где они? - Решась проникнуть в Москву, оставил их в Моршанске. - Как вы проникли в Москву? - С французским паспортом; они сами мне его дали, назвав меня cultivateur, помещиком. - Что вы делали там? - Следил за выходом оттуда неприятельских фуражиров, разбивал их под Москвой с охотниками и отнимал их подводы... в делах штаба должны быть обо мне упоминания. - Да, о вас доносили. И вы готовы на такой шаг, не боитесь? - На всякую беду страха не напасешься - бог не выдаст, боров не съест! - ответил Фигнер. - Брут убил своего друга Цезаря, мне же корсиканский кровопийца не друг... Я день и ночь молился, клялся. " Рисуется немчура, - подумал Ермолов, - а впрочем, посмотрим". - Что же вы желаете получить в случае удачи? - спросил он. - Говорите прямо. Фигнер слегка покраснел. Его глаза глядели холодно и спокойно. - Ничего, - ответил он. - Я приношу себя в жертву отечеству. Россия вскормила меня; душою я русский. - А родом? - Остзеец. - Есть с вами бумаги? - Вот они... XXXVIII "Чудеса! - раздумывал, просмотрев бумаги, Ермолов, - ферфлюхтер, а говорит с пафосом и русскими пословицами, даже слова как-то особенно старательно отчеканивает". Он задал еще несколько вопросов Фигнеру. Тот на все отвечал здраво и обдуманно. "Как быть? - терялся в догадках Ермолов, - умолчать об этом гусе перед светлейшим невозможно... Что бы ни вышло впоследствии, ответственность падает на меня первого... ну, да его с этою затеей, вероятно, без уважения сплавит сам князь". Ермолов кликнул адъютанта, сдал ему на руки Фигнера и, снова надев мокрую фуражку, пошел по лужам и скользкой грязи к главнокомандующему. Адъютант было предложил оседлать для него коня; Ермолов, с досадой махнув рукой, отправился опять пешком. У ворот квартиры Кутузова провожатый вестовой наткнулся на княжеского денщика, шедшего притворять ставни. - Все спят-с! - сказал денщик, разглядев при свете фонаря фигуру Ермолова, вынырнувшего из темноты. - А сам светлейший? - спросил Ермолов, - Тоже в постели, хотя свечи у них еще горят. - Доложи. Денщик через сени вошел в темную приемную, оттуда в спальню Кутузова. Ермолов был приглашен в комнату, из которой вышел всего полчаса назад. Кутузов, в одной рубахе, сидел на постели, спустив на коврик босые ноги, прикрытые бухарским халатом. Перед ним на круглом столике лежала карта России, утыканная булавками, с головками из красного и черного сургуча, изображавшими русские и французские войска. |
