Изменить размер шрифта - +
Среди товарищей Перовский слыл
душой-весельчаком, среди женщин - несколько загадочным, у
начальства - подающим надежды молодым офицером. Страстно любя
пение и музыку, он, будучи еще студентом, самоучкою стал
разбирать ноты и недурно играл на клавикордах и пел не только в
кругу товарищей, но и в обществе, на небольших вечерах. Некоторое
время, состоя с другими колонновожатыми в какой-то масонской
ложе, он с ними затеял было даже переселиться на дальний японский
остров Соку, как тогда звали Сахалин, и основать там некую особую
республику. Эта мысль вскоре, впрочем, была брошена за
недостатком денег для такого дальнего вояжа.

Что же до сердечных увлечений Перовского, то никто о них в
Петербурге не слышал. Он сам даже посмеивался над волокитством
столичных фатов. И потому все были крайне удивлены, когда прошла
нежданная весть, что этот юный и, по-видимому, вовсе еще не
думавший о прочной любви и о женитьбе красивый и всегда беспечно
веселый гвардеец, так же лихо гарцевавший на петербургских
маневрах и смотрах, как и ловко скользивший на столичных
паркетах, влюбился и готовился посвататься. О происхождении
Перовского в его служебной среде и в обществе еще мало кто знал.
Его звали просто "наш красавец малоросс".

Базиль живо представлял себе последний, памятный, вторничный
вечер у Нелединских-Мелецких, в их доме на Мясницкой, куда его
привез университетский его товарищ, Илья Тропинин. Здесь было так
весело и шумно. Старики в кабинете и в цветочной сидели за
картами; молодежь в гостиной играла в фанты и в буриме, а в зале
шли танцы. На этом вечере блистало столько роскошных, выписанных
из Парижа нарядов и чуть охваченных краем платьев обнаженных
дамских и девичьих шей и плеч. Шел бесконечный котильон, о
котором тогда выражались поэты:



- Cette image mobile De l'immobile eternite.
(Этот подвижной образ неподвижной вечности.)



Базиль с другими танцевал до упаду. Здесь-то, среди цветущих
лилий и роз, под гром оркестра Санти, он впервые увидел сухощавую
и стройную, незнакомую ему брюнетку, сидевшую в стороне от
танцующих. Возле нее стоял, пожирая ее глазами и тщетно стараясь
ее занять, известный москвичам любитель пения и живописи, длинный
и мрачный эмигрант Жерамб, всех уверявший, что он офицер тогда
возникавшего таинственного легиона hussards de la mort" ("гусаров
смерти"), почему он носил черный доломан с изображениями на
серебряных пуговицах мертвой головы, так шедший к его исхудалому
и желтому лицу. При взгляде на незнакомку в мыслях Перовского
мелькнуло: "Так себе, какая-то худашка". Но когда он ближе
разглядел ее черные, спокойно на всех смотревшие глаза, несколько
смуглое лицо, пышную косу, небрежным жгутом положенную на голове,
и ее скромное белое платье с пучком алого мака у корсажа, - он
почувствовал, что эта девушка властительно войдет в его душу и
останется в ней навсегда. Его поражала ее строгая, суровая и как
бы скучающая красота. Она почти не улыбалась, а когда ей было
весело, это показывали только ее глаза да нос, слегка морщившийся
и поднимавший ее верхнюю, смеющуюся губу.

В то время за Авророй, кроме "гусара смерти" Жерамба, тщетно
ухаживали еще несколько светских женихов: Митя Усов, двое
Голицыных и другие. В числе последних был, между прочим,
известный богатством, высокий, пожилой и умный красавец вдовец,
некогда раненный турками в глаз еще при Суворове, премьер-майор
Усланов. Он везде, на балах и гуляньях, подобно влюбленному
Жерамбу, молча преследовал недоступную красавицу.
Быстрый переход