|
Настоятельно прошу вас дать приказ об отпуске меня к нашей армии. В этом мне поручился словом, честным словом французского офицера, генерал Себастьяни. - Не могу, не в моей воле, - кашляя и сердясь на свой кашель, ответил Бертье. - Мне доложено, вы провели двое суток среди французских войск; вас содержали не с достаточною осторожностью, и вы могли видеть и узнать то, чего вам не следовало видеть и узнать. - Меня, во время перемирия, задержали французские аванпосты не по моей вине. Спросите тех, кто это сделал. Повторяю вам, генерал, и позволяю себе протестовать: это насилие, я не пленный... Неужели чувство справедливости и чести... слово генерала вашей армии?.. - Честь, справедливость! - с презрительною злобой вскрикнул Бертье, указывая в окно. - Чем русские искупят этот вандализм? Bce, что могу для вас сделать, - это передать вашу просьбу императору. Подождите... Он занят, может быть, лично выслушает вас, хотя теперь трудно поручиться... В это мгновение внизу у дворца послышался шум. Раздались крики: "Огонь, горим!" Все торопливо бросились к окнам, но отсюда не было видно, где загорелось. Поднялась суета. Бертье разослал ординарцев узнать причину тревоги, а сам, отдавая приказания, направился к двери, охраняемой мамелюками. Дверь неожиданно отворилась. На ее пороге показался невысокий, плотный человек, лет сорока двух-трех. Он, как и прочие, также осветился отблеском пожара. Все, кто был в приемной, перед ним с поклоном расступились и замерли как истуканы. Он никому не поклонился и ни на кого не смотрел. Верхняя часть туловища этого человека, как показалось Перовскому, была длиннее его ног, затянутых в белую лосину и обутых в высокие с кисточками сапоги. Редкие каштановые, припомаженные и тщательно причесанные волосы короткими космами спускались на его серо-голубые глаза и недовольное, бледное, с желтым оттенком, полное лицо. Короткий подбородок этого толстяка переходил в круглый кадык, плотно охваченный белым шейным платком. Ни на камзоле, ни на серо-песочном длинном сюртуке, распахнутом на груди, не было никаких отличий. В одной его руке была бумага, в другой - золотая табакерка. Страдая около недели, как и Бертье, простудой, он, в облегчение неприятного насморка, изредка окунал в табакерку покрасневший нос и чихал. Перовский сразу узнал Наполеона. Кровь бросилась ему в голову. В его глазах потемнело. "Так вот он, герой Маренго и пирамид! - думал он, под наитием далеких, опять всплывших впечатлений разглядывая Наполеона. - И действительно ли это он, мой былой всесильный кумир, мое божество? Он тогда скакал к редуту Раевского. Боже мой, теперь я в нескольких шагах от него... И неужели же есть что-либо общее в этом гении со всеми теми, кто его окружает и кто его именем делает здесь и везде столько злого и дурного? Нет, его ниспослало провидение, он выслушает меня, вмиг поймет и освободит..." Перовский сделал шаг в направлении Наполеона. Две сильные костлявые руки схватили его за локти. - Коснитесь только его - я вас убью! (Si vous osez у toucher, je vous tue!) - злобно прошептал сзади него голос мамелюка, сильно ухватившего его за руки за спиной прочей свиты. Раздались резкие, громкие слова. "То говорит он! - с восторженным трепетом помыслил Базиль. - Я наконец слышу речь великого человека..." - Русские нас жгут, это доказано! Вы это передадите герцогу Экмюльскому! - произнес скороговоркою Наполеон, небрежно подавая пакет Бертье. - Утверждаю! Расстреливать десятками, сотнями!.. Но что здесь опять за тревога? - спросил он, осматриваясь, и при этом, как показалось Перовскому, взглянул и на него. |
