|
Ночь в отблеске дальних пожарищ казалась еще мрачнее. Тропинин забылся в лихорадочной дремоте. Вправо за кустами как бы что-то побелело, "Неужели рассвет?" - подумал он, приподнимаясь в траве. Кругом было еще темно. Только плесо ручья и часть ближней рощи были освещены вышедшим из-за облаков месяцем. Илья знал, что к роще, за ручьем, примыкало Введенское кладбище, а далее шли овраги, сплошной лес и поля. "Пора, пора!" - сказал он себе, разделся, придерживая над головой одежду и обувь, вошел в воду и, медленно ощупывая ногами болотное дно, направился к другому берегу. Он несколько раз скользил, оступался и чуть не выронил платья. На средине ручья холодная, как лед, вода была ему по горло. Ручей стал мельче. Илья еще подался и, дрожа всем телом, вышел на ту сторону. Обтершись кое-как травой, он оделся, обулся и ползком направился к кладбищу. Месяц скрылся. Долго пробирался Илья; наконец невдали он приметил деревья и кресты кладбища. Запыхавшись и согревшись от движения, он забрался между могил и стал обдумывать, что ему делать далее? Так лежал он долго. Окликов часовых здесь уже не было слышно. Снова стало виднее. - Нет, надо уйти до рассвета, - сказал себе Илья, - заберусь хоть в ближний лес. Он встал и бережно сделал несколько шагов. Вправо, между могил, послышался шорох. Илья вздрогнул и в ужасе стал присматриваться. В нескольких шагах от него, полуосвещенный месяцем, образовался высокий, бородатый, в истрепанном подряснике, человек. Незнакомец был, очевидно, также смущен. При виде французской военной шинели п такой же фуражки Ильи он долго не мог выговорить ни слова. - Враг ты или друг? (Utrum hostis, aut amicus es?) - проговорил по-латыни густым, дрожащим басом незнакомец. - Взгляни и пощади! (Respice et parce!) - жалобно прибавил он, указывая на ребенка, лежавшего у его ног, в траве. "Вероятно, кладбищенский священник! - радостно подумал Илья. - Принимает меня за француза". - Успокойтесь, батюшка, я сам русский, - ответил Илья, - и такой же несчастный, как, очевидно, и вы! мое имя - Илья Тропинин. - Я же дьякон Савва Скворцов из Кудрина, а это мой племяшек! - сказал незнакомец. - Что испытал, страшно и передать. Грабители, ох, господи, сожгли дом! - это бы еще ничего; отняли все имущество - и это преходящее дело: наг родился, наг и остался. Но они, в мое отсутствие, увели мою жену... Поля, Полечка, где ты? - тихо проговорил, всхлипывая, дьякон. Он, ухватясь за голову, опустился на могильную плиту. Его плечи вздрагивали. Проснувшийся племянник испуганно глядел на дядю и стоявшего перед ним Илью. - Как завидел вас, - проговорил дьякон, - ну, думаю, поиск, ихний патруль, опять в их руках, кончено... а тут вы встали да прямо на меня... Душа подчас, как видите, бренна, хоть телом я и Самсон... и за все их злодейства, вот так бы, хоть и слуга алтаря, с ножом пошел бы на них. Тропинин рассказал о своем плане. - Не подобает мне клястись, ваше благородие, - произнес дьякон Савва, - сам вижу! только я поклялся... Искал я жену везде в их вертепах, ходил, подавал просьбы их начальству и маршалам, - еще и смеются. Взял я тогда этого препорученного мне сироту, вышел сегодня огородами, думал на Андрониев монастырь, да заблудился, попал сюда. Дай господи, дотянуть до своих, сдать племянника. Попомнят, изверги, Савву. - Вам, отец дьякон, куда? - На Коломну. - И мне туда же, на Рязань; моя семья в Моршанском уезде. - Не будем же, сударь, терять времени, - сказал дьякон, - коли угодно, вместе двинемся с богом в путь; кажись, рассветает. |
