|
То были пьесы "Martin et Frontin", "Les folies amoureuses" и "Guerre ouverte" ("Мартен и Фронтен", "Шалости любви", "Открытая война" (франц.)). Он с важностью объявил Илье, что весьма доволен его работою. За опереттой Ламираль затеял даже поставить нечто вроде небольшого балета. Потребовались новые декорации, за которыми Илья просидел опять довольно долго. Под видом наблюдения за театром сюда, полюбезничать с пленными танцовщицами, заезжали разные французские власти, в том числе и сам король Мюрат. К Илье привыкли и ему доверяли. Он решил этим воспользоваться и однажды отпросился у режиссера проведать Дроза. Ламираль к последнему имел, кстати, одно неоконченное дело по театру. Он дал Илье к нему письмо, а для свободного прохода к Сухаревой башне достал ему от коменданта охранный лист. Это было вечером, в конце сентября. В этот день артистов снова навестил Мюрат, и Илья был личным свидетелем его ухаживанья за черноглазою, статною танцовщицей Лизой. На все любезности венчанного селадона неуступчивая плясунья, бешено сжимая кулаки и плача, отвечала: - Сгинь ты, тьфу, черт пучеглазый! пусти душеньку на покаяние! Король, не понимая ее, милостиво улыбался. Погода стояла прохладная. Тропинин невдали от Сухаревой башни, на Садовой, обогнал французского молодого рекрута из эльзасцев. Немец-солдатик шел, с сумкой и с ружьем на плече, устало посматривая по сторонам и как бы ища дороги. Илья заговорил с ним и узнал, что рекрут был послан из Кремля с бумагами в Лефортово, где во дворце был устроен главный французский госпиталь. - А вы куда? - спросил Илью румяный, с ямочками на щеках, белокурый эльзасец. - И мне туда же, - подумав, объявил Тропинин. - Отлично, господин, веселее будет, идем... А я, как видите, сбился в сторону и таки порядочно притомился... Не совсем ладно: лошади дохнут, как мухи осенью, и теперь все приходится пешком... Вы, не правда ли, штабной? - Да, рассыльный, как и вы. - Но у вас сапоги будут поновее. - Дали в награду. - Отлично, и мы заслужим вместо этого тряпья, - произнес солдат, поглядывая на свои худые, обвязанные веревочками сапожонки. Новые знакомцы, беседуя, миновали Басманную и, через Немецкую улицу, вышли за Яузу. Окончательно стемнело. Тропинин в сумраке указал спутнику на освещенные окна лефортовских зданий. За дворцовым садом и церковью Петра и Павла, у ручья Синички, как он знал, было загородное Введенское кладбище. Илья помнил эти места, так как во время студенчества не раз навещал в этих местах одного товарища. - Что, друг, не зайдете ли и вы со мной в госпиталь? - спросил, отирая лицо, солдат, - там обещали меня угостить бульоном выздоравливающих и их вином... говорят, прелесть, особенно уставши... - Нет, лучше вы меня проводите вон до той церкви, - сказал, осматриваясь, Илья, - поздновато, я хоть и штабный, но без оружия; с вами будет спокойнее!.. здесь, слышно, пошаливают мародеры... - Охотно. Но странно, - заметил солдат, - я уже однажды был здесь и даже вот у этой церкви; там еще стояла на днях артиллерия. Теперь же кругом так тихо, точно иду здесь впервые; спасибо, что вы провели, я, знаете ли, близорук и плохо помню места. - Мне к командиру этой артиллерии, - спокойно сказал Илья. - Отлично, пойдем. Солдат и Илья направились к церкви Петра и Павла. Невдали от нее их окликнул часовой ночной цепи. Путники ответили, что идут по службе. |
