— Плохо пока. Через неделю. Заходите.

— Зайду, пожалуй. Заеду.

— А сейчас-то «уазик» где?

— В лесу тут, за дорогой, у ручья. А что ты спросил?

— Да так. Тихо как-то все подкрадываются.

— «Все» — это кто?

— Да Леха. Кому еще. В дом зайдете?

— Зайду, пожалуй.

Так участковый Аркадий Ефимович оказался в пяти метрах от гостя, который спал за дверью. На столе одна миска, один стакан, одна чайная чашка. Сапоги новые подозрений не вызвали. Мало ли что мы притараним.

— Выпьете с устатку?

— Благодарствуй. Ты вот что. Опасный человек один бродит здесь. Если заглянет, дай знать. Чтоб одна нога здесь, другая там. Всего-то десять верст.

— А вы мне мобильник купите…

— Если схитришь, тебе зимовать придется в другом месте. Если придется вообще. Держи…

Дядя Ваня на фотографиях похож на того мужика, что спит неподалеку, не очень, но все же узнаваемо. Если сейчас он проснется и пойдет до ветру, всему конец.

Потом Аркадий Ефимович на рации своей кнопочку утопил и машину вызвал. Вот она метрах в трехстах выворачивает. Совсем не оттуда, где, по его словам, оставил свой транспорт. УАЗ затормозил, и он на подножку встал тяжело, дверку открыл ему сержант изнутри. А на сиденье автомат. На сержанте броник. Дело житейское. Угроза терроризма. Уехали.

Дорога к месту обитания этому тяжелая, разбитая. Машину губить только. Если приехали, значит, приспичило. Я снова на крыльцо сел и окончательно задумался.

Гость вышел несколькими минутами позже. Значит, слышал шум и очнулся от забытья. Или давно не спит. Сон с усталости глубокий и короткий. Это я хорошо уяснил.

— Что натворил?

— А кто был?

— Двое с лопатами и один с топором. На КамАЗе.

— Два чина на отечественном подобии джипа?

— Значит, не спал. Молодец. Ты кто?

— Жертва.

— Какого масштаба?

— Общегосударственного.

Как он себя назвал? Иваном? И снова как бы дуновение от него какое-то прошло. Морок.

— Ты в дом войди. Если ищут, рассмотрят издалека.

— И то верно.

Слукавил я. Сиг-то уже вовсю идет. Если бы сказал, участковый задержался бы. Он от рыбы сам не свой.

Я в подпол спустился. Там мои припасы. И Лехины с некоторых пор тоже. Рыба — вот она, в пластмассовой кадушке присолена. Я выбрал какую покрупнее, клюквы стаканчик зацепил, наверх поднялся. Если бы нужно было, Иван этот меня бы в подполе и запер. Запор надежный. Не для того он здесь.

— Давай, брат, перекусим. Обеденное время.

— Я не против. Участковый-то что сказал?

— Фото твое показывал. Сказал, если что, то все…

— А на фото я какой? Оставил он?

— Нет. Забрал.

— Это правильно. А какой?

— Да свежее фото. В спортивном костюме. Ты спортсмен, что ли?

— Я учитель.

— Физкультуры?

— Не… Французского языка.

— И что?

— Ничего. Прочел лишнее.

Я картошку вареную поставил на стол. Пока суд да дело, заварил котелок. Мне что бандит беглый, что участковый, что генерал с лампасами. Только остаться в этой мертвой деревне мне никто не даст. Коллективный синдром самоуничтожения. Я бомж. Значит, социально опасен. Меня нужно потихоньку искоренить. А чиновник ближайший не даст мне в этом доме жить потому, что его жаба душит. Я же ему ничего в клюве не принес, чтобы на развалинах, им же созданных, жить мог, воздухом дышать и картошку, собственноручно выращенную, кушать.