Аня Сойкина

…В то утро трижды звонил телефон. Я поднимала трубку, и никто не отвечал. АТС у нас великая затейница на такие штуки. За день пару звонков попадают обыкновенно мимо, а я с детства верила в блуждающие голоса. Те слова, что сказаны были когда-то, остаются в этих ужасных проводах и блуждают по ним. Они там накапливаются, живут своей жизнью, ссорятся, встречаются снова, когда балуются, и тогда раздаются звонки в квартирах. Сами по себе. Но на этот раз никаких блуждающих фраз не было. Просто кто-то набирал номер, а потом укладывал трубку на рычаг.

Отец приходит с работы в шесть. Вообще-то он на пенсии, но сейчас работает в фирмочке какой-то при заводе. Живем мы с некоторых пор вдвоем. В другое время я бы из дома не вышла. Не хотелось мне сегодня никуда выходить. Но факультатив сегодня должен был быть в одиннадцать часов. Обычно он вечером, но у Дяди Вани вечером какие-то дела. Вообще-то он Игорь Михайлович, но его лет десять уже зовут Дядей Ваней. Французский он знает блестяще, в газетах про него писали, звали в столицы. Чудак остался у нас. Оттого и Дядя Ваня. Еще не человек в футляре, но уже не роковой герой. Все говорят, что ко мне он относится особенно трепетно, и что мужчина он хоть куда. Вполне возможно. До школы минут двадцать идти. Можно и на автобусе, но я люблю вот так.

Нас собралось шесть человек, и мы ждали его час целый, потом позвонили домой. Оказалось, и он звонил в школу, но Римма нам не передала. Это завуч, и она Дядю Ваню не уважает и пакостит по мелочи. Говорят, раньше у них что-то было, но потом он ее отшил, или она его бросила. У Дяди Вани случился грипп, и потому навещать его мы не стали. Потом я отсидела две пары, математику и историю, и отправилась домой. У меня оставалось два часа, до прихода отца, и можно было что-то предпринять на ниве кулинарии. Я по пути купила майонез и треску. Он любит. Хлеба купила черного и батон городской и примерно в половине пятого была дома. Дверь оказалась открытой, я вошла и окликнула его, но никто не отвечал. Я, в прихожей раздеваясь, обнаружила, что в коридоре натоптано, и собралась задать папе трепку. Только никакого папы не было и в помине, а вот вор уже ушел…

Я начала было собирать книги с пола, но потом вспомнила про милицию и позвонила. Приехали как-то очень быстро. Наверное, в этот день бандюганы друг с другом не разбирались и ларьки никто не грабил. Минут двадцать прошло, а машина уже была у подъезда. Вошел следователь в штатском, двое в форме, собаку привели, соседей опросили, поинтересовались, что пропало; я сразу понять не могла, вроде бы все было на месте. Книги у нас старые и дорогие. Я стала их на полки возвращать в том порядке, в каком они и должны были стоять, но следователь спросил про деньги, одежду, драгоценности, и все, что могло под это дело подпадать, оказалось на месте. В это время и отец появился, ругаться не стал, а присел в кресло, опечаленный и недобрый. Потом у нас с ним сняли отпечатки пальцев и еще с ручек дверных, с дверок на стеллажах, на секретере.

Потом мы написали, или как там… с нас сняли показания. Кто, где был когда, кто, во сколько ушел, кто где был, пришел, кого подозреваем. Я сказала про утренние звонки, и следователь все записал. Потом папу пригласили утром прийти в горотдел и написать заявление с перечнем пропавшего. Когда милиция ушла, мы стали прибираться. Ничего не пропало. Вернее, не хватало одной вещи. Папка такая кожаная. Трофей. Папе моему все же семьдесят пять лет. Я ребенок поздний. Это же умудриться надо было. Почти в шестьдесят лет сподобиться. А вскоре мы и остались вдвоем. Кому нужен старик? Разница в двадцать пять лет, а как там у них все произошло, я толком не знаю. Ну так вот, папку эту кожаную он с войны привез, вместе с книгами. Им, конечно, цены нет, но это для тех, кто понимает. И вот они все здесь остались. А папки нет.

Я ребенок поздний. А поздние умные. Говорят, что я умная как-то ненормально.