– Это вы? – повторил он свой вопрос. – Это ваша статья?

Голос у него был глуховатый, но не лишенный приятности. По крайней мере, холодный комок ужаса, подкативший к Люськиному заячьему сердцу, откатился обратно к желудку.

– Не ет! – облегченно выдохнула Овечкина, мельком глянув на подпись под статьей. – Вы табличку на двери увидели? Да, Юлия Воробейчикова работает в этом кабинете, но сегодня ее уже не будет…

– А когда?

– Ну, завтра…

Незнакомец направился к двери и уже ухватился было за болтающуюся на одном гвозде металлическую ручку, как вдруг остановился и снова зацепил Люську взглядом.

– Скажите, а есть ли какая нибудь возможность поговорить с автором статьи раньше завтрашнего утра?

– Нет нет, – поспешно отказалась Люська. – Адресов сотрудников мы не даем. Просто приходите пораньше, вы наверняка застанете Юльку… то есть Юлию Андреевну… на месте – завтра газетный день.

– Видите ли, – после минутного раздумья сказал Одноглазый, – как это у вас говорят, дело не терпит отлагательства. Мне нужно очень срочно увидеть эту Юлию Воробейчикову.

Люська постепенно приходила в хорошее настроение и, улыбнувшись, озорно предложила:

– А вы выйдите в коридор, там стенд висит с портретами наших сотрудников, под каждой фотографией – подпись, вот и увидите Юльку, если вам очень уж хочется!

Она ждала, что неизвестный улыбнется вместе с нею этой незамысловатой шутке, но он неожиданно кивнул и быстро вышел.

А полтора часа спустя, покидая редакционные коридоры, Овечкина неожиданно для самой себя остановилась у стены, где под пыльными стеклами красовались выстроенные по ранжиру фотографии работников газеты «С тобой». Местом, отведенным моей персоне, явно заинтересовались какие то вандалы: стекло было разбито, фотография содрана с картонной подложки так безжалостно, что она повисла рваными полосами, нетронутой осталась только подпись под ячейкой.

Другие фотографии смирно висели каждая на своем месте.

Люська страшно рассердилась на Одноглазого – ведь ясно было, что это он испортил нашу редакционную красоту! Но рассказывать о странном визите кому бы то ни было она поостереглась.

– Лю юська! – простонала я. – Ну мне то можно было сказать!

– Я боялась, что ты рассердишься, а вдруг это он порчу какую то на тебя хотел навести?!

В Люськиной речи уже появились запятые и вопросительные знаки – добрый признак! Но одновременно из под кудряшек показались и заморосили частым дождем прозрачные капли, послышалось хлюпанье и бульканье – и через минуту подруга уже исходила рыданиями. Связная речь прервалась, и по своему личному опыту я знала, что это надолго.

Ничего другого не оставалось, как обнять рыдающую Люську за плечи и увести ее наконец с улицы, где на нее уже пялились редкие прохожие, в здание редакции. Бугаец же задержался возле оперов. Они уже закончили осматривать место происшествия и вполголоса докладывали ему о чем то.

* * *

Через полчаса, сдав ревущую белугой Люську с рук на руки нашей сердобольной секретарше, я беседовала с Бугайцом в том самом кабинетике, где Овечкина впервые увидела Одноглазого.

– …Значит, вы не знаете о причине столь пристального интереса убитого к вашей персоне?

– Не знаю…

Плечи Бугайца были опущены книзу, словно годами его притягивала к земле невероятная тупость свидетелей обвинения. Алексей Федорович вздохнул, зачем то провел пальцем по крышке стола, за которым он расположился со всеми удобствами, и неожиданно обратился ко мне с ноткой некоей человечинки – это было так вдруг, что я даже растерялась:

– Юлия Андреевна, я понимаю, что профессиональная гордость заставляет вас скрывать от следствия важные данные – погоня за сенсацией, журналистская жилка, – я не одобряю этого, но понять могу.