– Привет. Это ты?

– Это я. А это ты?

Помолчали.

– Ты не звонил мне сто лет.

– Зато много думал. И все о тебе. Скажи, пожалуйста, о тебе кто нибудь хоть разу думал целое столетие?

– Опять шуточки… Почему ты вспомнил обо мне именно сегодня?

– Устал думать и захотел увидеть тебя воочию.

– Поздно.

– Что?

– Я сказала – поздно. У нас с тобой все поздно. Я теперь другая. Совсем другая. Пока…

– Как это… Погоди! – закричал я, интуитивно поняв, что она собирается бросить трубку. – Катька!

– Ну?

– Что это за «ну»? Куда ты?

Она помолчала.

– Хорошо, я скажу, но только для того, чтобы ты знал. И все: запомни, от тебя мне ничего не нужно. Но у меня будет ребенок.

– У тебя?

– Да. От тебя.

Фу ты черт, да они просто сговорились сегодня!

– Ну? И что ты молчишь?

– А почему ты молчишь?

– А надо, чтобы я что то сказал?

– Да нет… в общем то, совсем необязательно.

– Гмхм… Ну что ж… Тогда спокойной ночи?

– Будь здоров.

В ухо полились частые гудки.

Некоторое время я стоял с трубкой в руках, чувствуя себя полным идиотом. Виноватым я себя не ощущал: у нас с Катькой были не те отношения, чтобы весть о ребенке, которого она зачала от меня, могла вызвать во мне чувство вины или – на выбор – ответственности за содеянное. Я даже не знал, что она перестала предохраняться. Но черт возьми! Раз уж такое случилось, надо же хотя бы обсудить!

Я снова набрал Катькин номер.

– Катьк, не бросай трубку. Послушай. Я понимаю: что бы я сейчас ни сказал, все равно буду выглядеть в твоих глазах подлецом и – как это у вас там говорится? – «такой же сволочью, как и все остальные мужики». – Я с шумом пододвинул табуретку и, сам того не желая, присел точно напротив расправленной постели, еще хранившей тепло Марининого тела. – Я действительно считаю, что ни в чем не виноват, тем более сама ты тоже не ставила меня в известность о своих планах! Но я хотел бы, чтобы ты четко представляла себе последствия.

– Я представляю.

– Катька, – мой голос невольно потеплел. Закрыв глаза, я мысленно взял в ладони ее лицо – узкое, скуластое, с чуть косящими черными глазами и кожей настолько нежной, что на ней всегда оставался след от любого прикосновения. Ох, Катька Катька, ну зачем нам все это? – Катьк! Подумай, ты же сама, сама все разрушаешь… Разве нам плохо было вместе? Вдвоем? Мы же были прекрасной парой, мы были лучше всех, самые смелые, умные, красивые… Катя! Ну подумай еще раз, я же люблю тебя, дурочка!

– Я тоже люблю тебя… И его я тоже люблю…

– Ты не можешь любить «его»! «Его» еще нет, это только тканевое образование, ничтожное, ничего не соображающее – господи, даже названия для него нет, разве вот только что «зародыш», фу, какое отвратительное слово!.. «Зародыш»! Катька, ну ты же просто упрямишься! Повторяю еще раз: ребенок мне не нужен. А ты нужна. Всего одна операция, каких то пять минут, она даже не болезненная, знаешь, сейчас медицина очень далеко продвинулась…

– Ты не любишь громких слов, и я тоже их не люблю, – сказала она, и я физически почувствовал, что меня толкнули в грудь, – нет, не ударили, а просто толкнули, чтобы я отступил с дороги. – Но выбор, который ты предложил мне, совсем невелик. Я беременна. И лишить ребенка можно либо отца, либо жизни. Я не убийца.

Я помолчал.

– Ну что ж… Это твой выбор.

– Да.