— Вы так никогда и не узнали, что вы — братья? — спросил Лахгал, все еще сидя спиной к Клейдемосу.

— Нет, — ответил он, наблюдая за волнами на море. — Только глаза у Бритоса были такие же, как у меня. Он был вылитая копия нашего отца. Выше меня, более мускулистый; а одетый в тяжелые доспехи выглядел вообще богатырем. Когда он раздевался, чтобы помыться в реке, он был похож на настоящего Геркулеса. Я же похож на мать…

— Неужели это ни о чем не говорило вам? — с удивлением спросил Лахгал.

— Нет, это нам ничего не подсказывало, потому что я выглядел как слуга, а он как благородный человек. В рабстве привыкаешь к тому, что постоянно склоняешь голову. Взгляд теряет проницательность, сам становишься похож на животных, с которыми проводишь время.

Он остановился; Лахгал резко повернулся назад и печально посмотрел на него. Клейдемос тоже посмотрел на него, словно почувствовал притяжение этого пристального взгляда.

— Я что-то сказал, что тебе было неприятно, и ты плохо почувствовал себя? Я… Я не смог предусмотреть это.

Мальчик опустил голову, рукавом утирая слезы на глазах.

— Ты не должен жалеть меня, Лахгал, — продолжал Клейдемос. — Я был счастлив, оставаясь слугой, там, с моим дедушкой в горах, со своей собакой, с ягнятами… А теперь… Я потерял семью, свой народ. Ношу щит и доспехи Клеоменидов, одного из самого благородного родов Спарты, но уже более не знаю, кто я такой. Сожалею о своей жизни, но не могу вернуться назад, и ничего не ожидаю для себя в будущем. Бритос умер в сражении при Платеях: он восстановил свою честь, но потерял жизнь. Именно царь Павсаний, человек, который занял остров, дал мне оружие моего брата и сказал мне мое настоящее имя Клейдемос. Я вернулся в дом, где появился на свет. Там я встретил женщину, которая произвела меня на свет: мою мать Исмену. Если мне пришлось бы прожить и тысячу лет, я никогда не смог бы забыть ту ночь. Мое сердце было твердое, как камень, от одной мысли, что она набралась храбрости бросить своего сына, оставить его в горах на растерзание волкам. Я находил удовольствие от мысли помучить ее, заставить ее страдать — гордую супругу Аристарха. Но то создание, которое предстало передо мной, было слабым, с расшатанным здоровьем, лицо ее было покрыто морщинами от слез. Пошатнувшийся разум… на грани слабоумия, безумия. Когда я прижал ее к себе и обещал, что никогда более не покину, ее сердце не смогло этого перенести. Она умерла у меня на руках.

Лахгал поднялся на ноги и протянул свою руку Клейдемосу, который тоже встал. Они молча пошли вдоль морского побережья, слушая звук волн. Вода доходила им по щиколотку. Лахгал нагнулся, чтобы подобрать ракушку с красивой окраской и подал ее Клейдемосу.

— Это тебе. Она принесет тебе удачу.

— Спасибо, Лахгал. Она замечательная, — сказал спартанец, принимая подарок.

— О, это ерунда, но она будет напоминать тебе обо мне, когда ты будешь далеко, Два-Имени.

Клейдемос сжал ракушку в кулаке.

— Два-Имени? Ты будешь называть меня Два-Имени?

— Разве это не звучит как приятное имя?

— Очень приятное. И очень… подходящее. Лахгал улыбнулся и сощурился.

— Я проголодался, Два-Имени, а ты нет?

— Я бы съел быка вместе с рогами!

— Ну, тогда бежим! Посмотрим, кто прибежит первым к ослу! — бросил вызов мальчик, и они побежали по воде, поднимая разноцветные сверкающие брызги.

***

Казалось, что море охвачено пожаром, когда появилась бухта порта Пафоса; солнце висело низко над водой, его золотистое сияние отражалось в домах города. Величавые пальмы раскачивались над высокими крышами, обнажая грозди желтых цветов среди листьев с зазубринами.